Айлин – Цена возвращения (страница 5)

Значит, в Северском есть что-то, что отец не может понять, не может взять под контроль. А непонятное пугает даже сильных людей.

Вера обхватила чашку ладонями — горячая, почти обжигает — и уставилась в стол. На столешнице было маленькое пятно от кофе, почти незаметное. Она помнила этот стол с тех пор, как себя помнила. Делала за ним уроки. Спорила с матерью. Читала, когда не спалось ночью — уходила на кухню, наливала молоко, садилась с книгой под ту же лампу.

Странно возвращаться в место, где каждая царапина — это ты.

* * *

Вечером она поднялась к себе.

Разобрала чемодан — без спешки, почти механически. Раскладывала вещи по полкам и думала о том, что в Лондоне у неё была маленькая квартира в Ислингтоне, где каждый сантиметр был её собственным решением. Она сама выбирала, куда повесить полотенце, где поставить кофемашину, какого цвета купить занавески. Мелочи, но именно из них складывалось ощущение — это моё, я здесь живу, я здесь хозяйка.

Здесь всё было не её.

И в то же время — больше её, чем что-либо в Ислингтоне.

Она достала из чемодана любимую чашку — привезла специально, единственная вещь, которую купила для себя без повода. Керамическая, ручной работы, с неровным краем. Купила на рынке в Брикстоне случайно, в воскресенье, когда шла за продуктами. Поставила на подоконник. Стало немного лучше.

Потом достала телефон и написала подруге — Кате, с которой они вместе учились последние два года в Лондоне. Катя была из Петербурга, специализация — коммерческое право, характер — прямая как линейка но при этом умела смеяться над собой. Они сошлись на втором семестре, когда обе провалили один и тот же экзамен, пришли в один и тот же бар и обнаружили друг друга.

«Приехала. Всё сложно. Как ты?»

Катя ответила через минуту, как всегда:

«Скучаю. Расскажи. Сложно — это насколько?»

Вера смотрела на экран и думала — как объяснить. Что отца тихо разоряли полтора года и он только сейчас сказал. Что есть человек по имени Северский с предложением, от которого не так просто отказаться. Что она сидит в своей детской комнате и не понимает, как это вообще случилось — как из взрослой самостоятельной жизни она вдруг снова оказалась дочерью которую спрашивают — ну что, согласна?

«Пока не знаю, как объяснить», написала она. «Позвоню завтра».

Катя прислала сердечко и больше не писала. Это тоже было про неё — никогда не лезла, если не звали. Просто давала понять что здесь, если нужно.

Вера убрала телефон.

За окном горели огни соседних домов. Где-то лаяла собака — сначала часто, потом стихла. Из кухни доносился приглушённый звук телевизора — отец смотрел новости, как каждый вечер последние двадцать лет. Это было так неизменно, так предсказуемо, что почти успокаивало.

Она легла поверх одеяла, не раздеваясь, и уставилась в потолок.

Потолок тоже был прежним. Маленькая трещина у карниза — её ещё в школе кто-то обещал заделать, но так и не заделал. Жила все эти годы пока Вера была в Лондоне, делала свои дела.

Она думала о Северском. О том, как он сказал — «есть, но я предпочёл этот вариант». О паузе перед этим ответом. О том, как он был готов почти ко всем её вопросам — почти. Значит, был один вопрос, который его застал врасплох. Или почти застал.

Она думала об ООО «Стройинвест-Гарант» и о человеке по имени Сырцов, за которым стоит кто-то другой.

Она думала о том, что четыре года готовилась к одной жизни, а вернулась в другую. Что учила финансовое право, чтобы работать — по-настоящему работать, строить что-то своё, — а оказалась в ситуации, где всё её образование нужно для того, чтобы понять в какую ловушку попала семья.

Это было несправедливо.

Она позволила себе подумать об этом прямо — без смягчений, без «ну, бывает» и «справимся». Просто: это несправедливо. Я не заслужила возвращаться в это. Я хотела другого.

Полежала с этой мыслью минуты три.

Потом встала, умылась, переоделась и легла нормально.

Жалеть себя — потом. Сначала нужно было понять, кто такой Сырцов.

Глава 5. Утро

Она проснулась в половину восьмого.

Не от будильника — просто проснулась, как просыпалась всегда дома. Тело помнило этот дом лучше, чем она думала. В Лондоне она вставала в девять, иногда в десять, и это было завоёванным правом взрослого человека, живущего по своему расписанию. Здесь что-то внутри само переключилось на старый режим — раньше, бодрее, с ощущением что нужно куда-то успеть.

Она полежала ещё немного, слушая дом.

Внизу уже ходили — слышались шаги, негромкий звук холодильника, потом запах кофе пополз по лестнице вверх. Мать вставала в семь всю жизнь, неважно что происходило. Отец обычно позже — но сейчас, судя по голосам, был уже на кухне.

Значит не спалось.

Или встал специально, чтобы поговорить с ней. Отец иногда так делал — не звал, просто оказывался рядом в нужный момент.

Вера встала, умылась, убрала волосы в хвост. Посмотрела на себя в зеркало — быстро, без особенного интереса. Проверила, что лицо на месте. Спустилась.

На лестнице, у окна между этажами, она задержалась. Отсюда был виден двор: занесённые снегом качели, которые отец поставил, когда Никита был маленьким, и не убрал потом ни разу; голые яблони, посаженные матерью; следы чьих-то ботинок к калитке и обратно — Геннадий, наверное, проверял машину. Обычная утренняя картина обычного дома. Вера смотрела на неё несколько секунд и думала, сколько всего этого можно потерять одним росчерком в чужом договоре.

* * *

За кухонным столом сидел Никита.

Младший брат появился, когда она уже не ждала его раньше полудня. В её воспоминаниях Никита спал до обеда и появлялся на кухне взъерошенный и ищущий кофе. Оказывается, за четыре года что-то изменилось.

Ему было двадцать два. Четвёртый курс Вышки. Он вернулся из общежития домой несколько месяцев назад — мать написала об этом коротко: «Никита переехал обратно, помогает». Помогает — это означало живёт рядом и видит, как всё рушится.

Вера смотрела на брата — он вырос пока её не было. Не только в сантиметрах, хотя и в них тоже: теперь голова на голову выше неё. Тёмные волосы, всегда немного растрёпаны. Лицо открытое, с отцовскими скулами, но мягче. Большие руки, которые держат телефон с той особенной осторожностью высоких людей в маленьких пространствах.

Он сидел, ел яичницу и не смотрел на вход. Потом поднял глаза — и улыбнулся.

Не той улыбкой, которой встречают после долгой разлуки — широко, бурно, с объятиями. Просто — искренне, немного криво, по-своему. Никита всегда улыбался немного набок, с детства.

— Явилась, — сказал он.

— Явилась, — согласилась она и села напротив.

* * *

Мать поставила перед ней кофе и тарелку с бутербродами и тихо вышла — у неё было это умение исчезать в нужный момент, когда детям надо поговорить без родителей.

Отца на кухне уже не было — ушёл к себе, видимо, как только услышал её шаги.

Никита доел яичницу, отодвинул тарелку. Посмотрел на сестру.

— Ну, — сказал он. — Была у него?

— Была.

— И?

— Пока не знаю, — сказала Вера честно. — Он странный.

— Северский? — Никита хмыкнул. — Это мягко сказано.

Она посмотрела на него внимательнее. Что-то в тоне — не просто мнение, опыт.

— Ты его видел?

— Пару раз. Приезжал к отцу. — Никита взял телефон, потом отложил — жест человека, который хотел уйти в экран, но решил остаться в разговоре. — Он не такой, каким кажется.

— В смысле?

— В смысле — он не злодей из сериала. Понимаешь? Вот ждёшь, что будет давить, угрожать, вести себя как человек, который пришёл забирать. А он просто сидит, говорит спокойно, и от этого почему-то становится хуже.

Вера подумала о вчерашнем разговоре. О том, как он сказал «да» на её обвинение — просто, без защиты.

— Хуже почему?

— Потому что непонятно, чего от него ждать. — Никита поднял на неё взгляд. — Со злодеем понятно что делать. А с ним — нет.

Они помолчали. За окном было серое утро, снег перестал, и двор выглядел как плохо стёртая школьная доска — белое с серым.

— Ник, — сказала она. — Ты что-нибудь знаешь про компанию «Стройинвест-Гарант»?