Айлин – Цена возвращения (страница 7)

Это было что-то. Он не знал ещё что.

Но что-то.

Глава 7. Ночь. Звонок

Она уснула около полуночи.

Не сразу — долго лежала с закрытыми глазами и думала. Это была особенная работа, которую она научилась делать ещё в Лондоне — ночная работа, когда тело уже устало, а голова продолжает раскладывать карточки. Сырцов. Ветров. Протокол от четырнадцатого сентября. Северский с его «я предпочёл этот вариант». Мать у плиты с борщом.

В какой-то момент карточки перестали складываться в картину и просто плавали, и она поняла — это уже не мысли, это уже сон начинается. Повернулась на бок, потянула одеяло.

Уснула.

Сон был неглубоким и неспокойным — из тех, в которых продолжаешь решать ту же задачу, только без правил и без логики. Ей снились бумаги, которые перекладывались сами собой, и чьё-то лицо в дверях кабинета, которое она никак не могла разглядеть. Потом всё это растворилось, и осталась только темнота и ровное дыхание дома вокруг — до того момента, пока темноту не разрезал звонок.

* * *

Телефон зазвонил в половину второго.

Она проснулась не сразу — сначала звук вошёл в сон как что-то далёкое, чужое, потом стал ближе и она открыла глаза.

Темнота. Знакомый потолок с трещиной у карниза — она успела рассмотреть его за секунду пока телефон звонил снова.

Незнакомый номер. Московский, но незнакомый.

В половину второго ночи незнакомый номер — это почти никогда не бывает хорошим. Она смотрела на экран, пока он звонил — три, четыре, пять раз — и думала: дать или нет. Ошиблись номером. Или не ошиблись.

Что-то внутри сказало: возьми.

— Да, — сказала она.

Голос у неё был ровным — не сонным, не испуганным. Просто ровным. Она умела это.

Тишина на секунду. Потом мужской голос — негромкий, немного хрипловатый, как у человека, который давно не спал или долго не решался позвонить.

— Вера Дмитриевна?

— Да. Кто это?

— Меня зовут Павел. — Пауза — короткая, но в ней было много. — Павел Сырцов.

Она села в кровати.

Сырцов. Павел Анатольевич Сырцов, директор ООО «Стройинвест-Гарант», адрес регистрации — жилая квартира в Люберцах. Номинальная фигура, человек-прокладка, через которого из холдинга ушли восемнадцать миллионов.

Она обнаружила его вчера ночью в документах. Записала имя в телефон. Поставила рядом вопросительный знак.

Теперь он звонил ей сам.

В темноте комнаты горел только экран телефона. Бледный прямоугольник света.

— Я знаю, кто вы, — сказала она ровно. — Откуда у вас мой номер?

— Это неважно. — Он говорил тихо, как говорят люди, которые боятся, что их услышат. Не шёпотом — тихо, контролируя голос. — Важно другое. Я хочу встретиться. Есть вещи, которые вам нужно знать. Про вашего отца. Про Северского. Про то, что происходит на самом деле.

Вера молчала. Слушала его дыхание в трубке — ровное, но немного частое. Человек нервничает.

— Почему я должна вам доверять?

— Не должны, — сказал он. — Я понимаю. Совершенно незнакомый человек, звонит ночью. Вы имеете право считать меня провокатором или сумасшедшим. — Пауза. — Но если не встретитесь — пожалеете. Не, потому что я угрожаю. Просто, потому что без этого вы будете решать вслепую. А ставки слишком высокие чтобы делать это вслепую.

Вера смотрела в темноту за окном. Московская ночь — огни в отдалении, тёмный двор, уличный фонарь с рыжим кругом света на снегу.

— Где, — сказала она.

Он, кажется, не ожидал что она согласится так быстро — была микропауза, почти незаметная.

— Завтра. Я пришлю адрес утром. Приходите одна. — Снова пауза — длиннее. — И не говорите Северскому.

— Почему?

— На встрече объясню.

Он отключился.

* * *

Вера сидела в темноте с телефоном в руках.

За окном было тихо. В доме тихо — ни шагов, ни голосов. Три часа ночи в семье Лозинских выглядели одинаково с тех пор, как она себя помнила: мать давно спала, отец иногда засиживался в кабинете, но сейчас и он затих.

Только она сидела в детской комнате и смотрела на незнакомый номер в журнале вызовов.

Павел Сырцов позвонил сам.

Она перебирала возможные объяснения — методично, как разбирала документы. Первое: он действительно испугался и хочет говорить. Что-то произошло, что-то изменилось, он решил, что молчать опаснее. Второе: его прислали — проверить её, прощупать, узнать что она знает. Третье: он сам не понимает до конца что делает — просто пошёл на отчаянный шаг, потому что больше нечего терять.

Любой из вариантов требовал одного и того же действия: прийти и посмотреть.

Не поверить. Не доверять. Просто прийти и посмотреть.

Северский. Не говорите Северскому.

Это была отдельная задача. Она думала о том, что значит это требование. Либо Сырцов боится Северского — значит считает его частью схемы. Либо Сырцов боится тех, кто следит за Северским — и это другая история совсем.

Она пообещала себе: приду. Но сначала напишу Кате адрес, как делают люди, которые идут на встречу с незнакомцами ночью и хотят, чтобы кто-то знал, где они.

Здравый смысл. Базовая безопасность.

Она легла обратно. Положила телефон рядом, чтобы не пропустить когда придёт адрес.

Закрыла глаза.

За окном где-то далеко проехала машина. Потом тишина.

Уснуть, конечно, не получилось.

Она лежала и думала о Сырцове — о его голосе, о том, как он произнёс «не говорите Северскому», о паузе перед этим. О восемнадцати миллионах, которые подписал и деньгах, которые взял. О том, что он позвонил всё равно.

Интересно — что именно случилось, что он решился.

Она думала об этом долго, почти до рассвета.

Глава 8. Сырцов

Адрес пришёл в восемь утра.

Просто строчка текста, без подписи, с того же незнакомого номера: улица, номер дома, кафе «Утро». Она открыла карты — спальный район на юго-востоке, сорок минут на метро. Не центр, не деловой квартал. Место, где никто не будет смотреть.

Она не сказала отцу. Не сказала Никите.

Написала только Кате — адрес и имя Сырцова — с припиской: если не напишу до часа дня, позвони маме. Катя ответила немедленно: ты серьёзно? Потом: хорошо. Будь осторожна.

В метро она стояла у двери и смотрела на своё отражение в тёмном стекле. За четыре года в Лондоне она ездила в метро каждый день — привыкла к тому, как люди там стоят, каждый в своём пузыре, наушники, телефон, взгляд в никуда. Здесь было немного иначе — люди смотрели, иногда открыто, без извинений. Женщина напротив читала бумажную книгу. Мужчина рядом спал стоя, держась за поручень. Девочка лет шести объясняла что-то маме быстрым шёпотом.

Обычное утро. Обычные люди.

А она едет на встречу с человеком, которого вчера утром не знала, и не понимает — это смелость или глупость.