Айлин – Цена возвращения (страница 4)

— Вы знаете, кто разрушает бизнес отца? — спросила она напрямую.

Секундная пауза. Почти незаметная.

— Почему вы решили, что знаю?

— Потому что человек с вашими возможностями не приходит на пепелище случайно. Вы пришли именно сейчас — когда холдинг максимально уязвим, когда отцу некуда идти, когда любые условия выглядят приемлемыми. И именно с такими условиями — брак, публичность, репутация. Всё это требовало времени на подготовку. Значит, вы знали, когда прийти.

Северский смотрел на неё. В этот раз нейтральность в его взгляде была чуть другой — как будто он пересматривал что-то, уже решённое. Что-то в его плане или в его ожиданиях.

— Вы умнее, чем ожидал ваш отец, — сказал он наконец.

— Это не ответ.

— Нет, — согласился он. — Не ответ.

* * *

Джаз играл тихо. За соседним столиком двое мужчин обсуждали что-то про логистику — Вера слышала обрывки, привычно фиксировала, отмечала как нерелевантное. Снег за окном прекратился, и Москва выглядела почти чистой — так бывает после снегопада на несколько часов, пока машины не успели всё испачкать.

— Мне нужно время, — сказала Вера.

— Две недели, — ответил он.

— Три.

Пауза. Короткая — он думал или делал вид что думает.

— Три, — согласился он.

Она встала первой. Он тоже встал — молча, без лишних жестов, без попытки задержать разговор.

— Последний вопрос, — сказала она. — Почему именно я? Не холдинг как актив, не отец как партнёр — а я, конкретно. У отца есть другие активы, которые проще взять.

Северский посмотрел на неё.

В его взгляде было что-то, что она не смогла классифицировать. Не холодность, не расчёт — что-то, что она не ожидала увидеть у человека, которого только что встретила.

— Есть, — сказал он. — Но я предпочёл этот вариант.

Он не объяснил, почему.

* * *

Она вышла на улицу, и февральский воздух ударил в лицо — резкий, честный, без обиняков.

Прошла полквартала, свернула за угол, встала у закрытой витрины какого-то магазина. Просто постояла минуту — смотрела на своё смутное отражение в стекле, на прохожих за спиной.

Артём Северский знал больше, чем говорил. Это было очевидно — и он даже не скрывал что знает больше, он просто не говорил. Что уже само по себе информация: человек, который открыто признаёт что говорит неполную правду, делает это либо, потому что привык к безнаказанности, либо, потому что думает, что неполная правда сейчас лучше чем никакой.

Или, потому что умеет играть в долгую.

Вопрос был в другом — он был частью проблемы или частью решения?

Или, что было хуже всего, — и тем и другим одновременно.

Она достала телефон, вызвала Геннадия.

Пока ждала — смотрела на улицу и думала о паузе перед «есть, но я предпочёл этот вариант». О том, что в этой паузе было что-то живое. Не деловое, не расчётное.

Что-то живое — это было и хорошо, и плохо.

Глава 4. Дом

Она вернулась около двух.

Геннадий забрал её без вопросов, просто кивнул. Всю дорогу они молчали — привычно, без неловкости. За окном проплывала зимняя Москва: Садовое кольцо, Бульварное, потом в сторону — старые переулки, знакомые по детству.

Вера смотрела в окно и думала о том, что город изменился меньше, чем она ожидала. Те же пробки — даже в феврале, даже в час дня. Те же вывески, которые меняются, но почему-то всегда выглядят одинаково — как будто одни и те же слова просто переставляют по фасадам. Только рекламные щиты стали другими. Больше доставок. Больше маркетплейсов. Меньше банков.

В Лондоне она привыкла к тому, что реклама — аккуратная, на своём месте, не кричащая. Здесь реклама всегда немного орала. Она забыла об этом, а сейчас вспомнила.

Дом встретил запахом еды.

* * *

Мать готовила, когда волновалась. Это Вера знала с детства — не как наблюдение, а как закон природы. Если на плите стоял суп и одновременно что-то пеклось в духовке, значит, в семье происходило что-то, о чём вслух не говорили. Если мать пекла пирог — значит, кто-то был болен или обидел. Если варила борщ — значит, ждала кого-то важного или боялась.

Сегодня пахло борщом и пирогом с яблоками.

Оба сразу.

Вера разулась в прихожей, повесила пальто и на секунду просто постояла.

Прихожая была та же. Та же вешалка с резными деревянными крючками, которую отец привёз когда-то из Карелии — он тогда ездил смотреть какой-то объект и вернулся с вешалкой и с запахом хвои. Тот же маленький столик с зеркалом, на котором мать всегда держала вазу с сухими цветами. Сейчас в вазе стояли ветки с хлопком — белые, аккуратные, немного искусственные в своём уюте.

Четыре года — и всё стоит на тех же местах.

Это было свойство родительского дома, которое Вера то любила, то ненавидела. Дом не двигался. Он держал её детство в законсервированном виде, как держат варенье в погребе — на случай, если зимой понадобится что-то сладкое и знакомое. В Лондоне всё менялось каждый сезон: соседи, кофейни, маршруты, она сама. Здесь время как будто соглашалось подождать. Сегодня это было почти невыносимо — потому что под неподвижностью что-то уже сломалось, а дом ещё об этом не знал.

Вера не знала, успокаивает её это или пугает.

* * *

— Ну как? — спросила мать.

Она не уточнила — как что. Оба знали.

— Нормально, — сказала Вера, садясь за кухонный стол.

Кухня была просторной — светлая плитка, деревянные фасады шкафов, большое окно во двор. Мать всегда следила за кухней особенно: цветы на подоконнике менялись по сезону, полотенца всегда свежие, ничего лишнего на столешнице. Сейчас на столе стояла ваза с веткой вербы — февральская, немного раньше срока.

Мать поставила перед ней чашку чая — не спрашивая, автоматически, как делала это тысячу раз. Крепкий, с молоком. Вера в Лондоне пила только чёрный, без ничего. Там казалось, что молоко в чае — это слишком по-детски, слишком домашнее. Сейчас взяла чашку и не сказала ничего.

Мать вернулась к плите. Помешала борщ, убавила огонь, переставила какую-то кастрюлю. Поставила противень с пирогом обратно в духовку. Все эти мелкие движения — привычные, точные — которые означали «я рядом, но не давлю».

Вера смотрела на мать.

Наталья Лозинская была красивой женщиной — классически красивой, без усилий, просто так устроено. Всегда одета аккуратно, даже дома. Волосы убраны. Никакого разброса — только намеренное, только то, что хотела показать.

Сейчас под этой аккуратностью что-то стояло другое. Вера увидела это только сейчас — может, потому что давно не видела мать в обычной обстановке. Напряжение в плечах. Движения чуть более точные чем нужно — как у человека, который следит за собой, чтобы не выдать.

— Мам, — сказала Вера. — Ты его видела? Северского?

— Один раз. — Мать не обернулась. — Он приезжал к отцу в ноябре.

— И?

Мать помолчала. Это была её особенная пауза — не растерянность, а что-то вроде взвешивания. Наталья Лозинская умела взвешивать слова так, чтобы потом не пожалеть. За двадцать пять лет брака она, видимо, научилась что не каждое слово нужно говорить вслух.

— Вежливый, — сказала она наконец. — Очень вежливый. Знаешь, как бывают вежливые люди, у которых за этой вежливостью — стена. Вот он такой.

Вера кивнула. Точное попадание. Это совпадало с тем, что она увидела сама.

— Пап при нём как себя держал?

— Как держался. — Мать чуть помедлила. — Мне кажется, он его боится немного. Не так чтобы явно. Но — боится.

Это было важно. Отец не боялся людей просто так. Он умел уважать силу, умел признавать чужую правоту, но страх — нет. Это не его было.