Айлин – Не спрашивай Анну (страница 3)

Потом подняла руку и перекрестилась.

Женщина, сидевшая рядом, наклонилась:

— Что?

Старуха не ответила.

— Что случилось?

Она продолжала смотреть на девочку.

— Началось.

Соседка нахмурилась.

— Что началось?

И тогда старуха сказала совсем тихо:

— Девочка слышит дорогу.

Анна этих слов не услышала.

Возможно, это было к лучшему.

Потому что если бы услышала, то стала бы спрашивать.

Что за дорога?

Куда она ведёт?

Почему её можно услышать?

Кто ещё слышал её раньше?

И, возможно, много лет спустя она не села бы в самолёт, летевший обратно на родину.

Не вошла бы в старый дом среди гор.

Не нашла бы крест.

Не узнала бы имя Мариам.

Не встретила бы Арама.

И никогда не выяснила бы, почему в их семье существовало старое правило, которое взрослые произносили редко, почти шёпотом, словно одного упоминания было достаточно, чтобы привлечь что-то нежелательное:

не спрашивать Анну о смерти.

ГЛАВА 1. ДОМ, КОТОРЫЙ ВСЁ СЛЫШАЛ

После той свадьбы Анна ещё долго не понимала, почему мама стала смотреть на неё иначе. Ничего страшного ведь не произошло: мужчина в белой рубашке остался жив, врач оказался рядом, помощь приехала быстро, а через несколько дней отец даже сказал за ужином, что Миша уже разговаривает и, если всё будет хорошо, скоро вернётся домой. Анна решила, что теперь взрослые должны радоваться — они обычно именно так и поступали, когда опасность миновала: облегчённо вздыхали, благодарили Бога и принимались рассказывать друг другу, насколько хуже всё могло закончиться.

Но мама не радовалась. По крайней мере, когда смотрела на дочь.

Елена стала чаще поправлять на Анне одежду, словно та внезапно разучилась одеваться аккуратно, резко одёргивала её, если девочка слишком долго разглядывала незнакомого человека, и почти каждый раз спрашивала с одной и той же тревогой:

— Ты чего так смотришь?

Анна пожимала плечами. Объяснить было трудно. Люди казались ей похожими на книги, которые зачем-то оставили раскрытыми посреди комнаты и при этом очень надеялись, что никто не станет читать. Они рассказывали о себе руками, походкой, тем, как ставили чашку на стол или отводили глаза в самый неподходящий момент. Иногда достаточно было услышать несколько слов и немного посмотреть, чтобы понять значительно больше, чем человек собирался сказать. Анна не считала это чем-то необычным; странным ей казалось другое — почему остальные не замечают того, что лежит прямо перед ними.

Наверное, поэтому она особенно любила бабушку. Сирануш никогда не спрашивала: «Почему ты так смотришь?» Она вообще редко задавала вопросы, ответ на которые уже знала.

Бабушкин дом стоял немного выше остальных, там, где улица начинала подниматься к склону и сужалась так, что две машины едва могли разъехаться. Старый дом был сложен из потемневшего камня; над двором тянулся виноград, деревянная веранда скрипела под шагами, а тяжёлая калитка зимой разбухала от сырости и открывалась только после сильного толчка плечом. Анна любила этот дом больше родительской квартиры. Здесь всё имело своё место, а почти у каждой вещи была история.

Медный кувшин возле печи принадлежал ещё прабабушке. Большое блюдо с синими цветами дедушка привёз из какой-то поездки задолго до рождения Анны. На стенах висели фотографии людей, которых уже не было, но Сирануш говорила о них так, словно они просто уехали и однажды непременно вернутся. Даже старый орех во дворе имел собственную историю.

— Его посадил мой отец, когда родился мой брат, — рассказывала бабушка, хотя Анна слышала это, наверное, раз двадцать.

— Который умер?

Сирануш всякий раз делала короткую паузу.

— Который не вернулся.

— Откуда?

— Издалека.

Анна уже знала: если бабушка отвечала так, спрашивать дальше не следовало. Взрослые вообще любили заменять одни слова другими. «Не вернулся» иногда означало «умер». «Уехал» могло значить «бросил семью». «Заболел» — «скоро умрёт». А фраза «всё хорошо» почти никогда не означала, что всё действительно хорошо.

У Сирануш было ещё одно выражение, смысл которого Анна никак не могла понять. Когда случалось что-нибудь неприятное — разбивалась тарелка, неожиданно приходило плохое известие, во дворе начинали выть собаки или кто-нибудь рассказывал о смерти знакомого, — бабушка иногда тихо произносила:

— Дом услышал.

Однажды Анна не выдержала:

— А чем он слышит?

Сирануш засмеялась и погладила её по голове.

— Стенами.

— Стены не слышат.

— Ты уверена?

— Да.

— Тогда почему в одном доме хочется говорить тихо, а в другом можно кричать?

Анна задумалась, а бабушка улыбнулась и вернулась к своим делам. Она умела заканчивать разговор так, что вопрос оставался жить в голове внучки ещё несколько дней.

В тот вечер они готовили гату. За открытым окном медленно сгущались сумерки, во дворе пахло пылью, нагретым камнем и виноградными листьями, а кухня была наполнена жаром духовки, мукой и сладким запахом ванили. Сирануш раскатывала тесто, Анна сидела напротив и осторожно собирала пальцем просыпавшуюся муку.

— Не ешь сырое тесто.

Анна тут же убрала руку.

— Я не ем.

— Конечно.

— Я только пробую.

— Это называется «есть».

Они улыбнулись друг другу. В такие минуты Сирануш становилась совсем другой — не той строгой женщиной, которая встречала гостей с прямой спиной, покрывала голову перед молитвой и одним взглядом могла заставить замолчать нескольких взрослых мужчин, а просто бабушкой, пахнущей мукой, мылом и чем-то травяным, знакомым Анне с самого раннего детства.

— Бабушка?

— М-м?

— А ты знала, что тот дядя упадёт?

Руки Сирануш остановились всего на мгновение. Если бы Анна смотрела в окно, она бы не заметила. Но Анна почти всегда смотрела на людей.

— Какой дядя?