Айлин Лин – Без права подписи (страница 16)

Мотя прищурилась.

— Это как понимать?

— Мне нужна контора. Рабочее место, куда можно принимать клиентов, вести дела и жить там же, чтобы по городу из одного места не ехать в другое.

Няня помолчала, обдумывая услышанное, потом села рядышком, взяла меня за руки и сжала в своих натруженных ладонях:

— Домик небольшой снять можно, — произнесла она наконец, уже без прежнего запала. — Два этажа, чтобы наверху жить, внизу дела вести. Тут на Васильевском есть такие, я видела намедни у хозяйки на Пятой линии. Только дорого это будет, Сашенька. Рублей пятьдесят в месяц, не меньше.

— Дорого, — согласилась я. — Но мне нужно зарабатывать на жизнь, деньги отца не бесконечны. Идти разнорабочей на завод, сама понимаешь, не для меня. Там копейки, на мои планы их не хватит.

Тут из своей комнатушки вышла Степанида, явно слышавшая весь диалог, осведомилась без лишних предисловий:

— И чем же тогда заниматься думаешь?

— Черчением. Архитектурными проектами, уверена, заказчики найдутся.

Если кума просто кивнула, то вот няня уставилась на меня с глубочайшим удивлением на округлом лице:

— Да откуда ж тебе оно известно? Ты ж Смольный кончила, потом на курсах этих сидела, всё больше книжки да стихи. Откуда чертежи-то?

— На курсах познакомилась с одной слушательницей, с математического отделения, Надеждой Павловной Крутиковой, — ответила я, чуть помедлив. — Она и втянула. Я поначалу из любопытства, а потом увлеклась всерьёз. Оказалось, не так сложно, как думала. Папа как узнал, впечатлился и не скрывал радости.

Мотя помолчала, переваривая, потом медленно кивнула — объяснение её вполне устроило.

— Помогу поискать подходящий дом, — добавила она, вставая. — Похожу, поспрашиваю. Торговаться буду не на жизнь, насмерть, — её фраза заставила меня улыбнуться.

— Ты будешь жить со мной, — сказала ей в напряжённую спину, женщина мигом обернулась, в тёмных глазах блеснули слёзы. — А ты как думала, я тебя тут оставлю? Ты нужна мне, Мотя, ты мой единственный родной человек во всём свете. Больше у меня никого нет, — на этих словах у меня что-то защипало в глазах, засвербело в носу.

Няня отвернулась, украдкой смахнула покатившиеся слёзы.

— Ты и Дуняша будете жить со мной и работать на меня. Негоже тебе тратить здоровье на бумагопрядильной мануфактуре.

Ваську Мотя привела сразу после завтрака на следующий день.

Мальчишка возник на пороге и без промедления юркнул в комнату следом за няней, осмотрелся цепким быстрым взглядом, замер по центру помещения, глубоко засунув руки в карманы штанов. Лет двенадцати, вихрастый, с манерой держаться полубоком, будто готов в любую секунду шмыгнуть обратно в подворотню. Осторожный, привыкший к неожиданностям большого города пацанёнок.

— Это Васька. Анисьин сын, знаю её с мануфактуры, баба надёжная. И парнишка весь в неё.

Васька покосился на няню и благодарно кивнул, при этом отерев нос рукавом. Забавный какой.

— Садись, — кивнула ему на лавку у стола.

Он сел, положил руки на колени. Посмотрел на меня из-под кривой чёлки внимательно, выжидающее.

— Мне нужно узнать, где живёт один человек. Адвокат, присяжный поверенный Громов Илья Петрович. Дворянин, лет шестидесяти, высокий, сутулится, прихрамывает на левую ногу. Где живёт точно неизвестно, это и надо выяснить. Поспрашивай у мальчишек в разных дворах, у торговцев на углах, у дворников. Только в глаза сильно не лезь, отмахнуться, не настаивай. А если кто спросит, зачем, отвечай «барин послал с запиской к адвокату Громову, а дом запамятовал». Как что путное выяснишь, возвращайся с вестями ко мне.

Васька выслушал, не перебивая, когда я закончила, помолчал секунду, прикидывая что-то в уме.

— Гривенник, — выдал он наконец. — Сейчас. И ещё двугривенный, как вернусь.

Мотя за моей спиной неодобрительно засопела, но я мысленно его похвалила: не ждал, пока предложат, назвал цену сам и без лишних слов. Деловой какой, и это подкупало.

— Договорились, — ответила я, отсчитала монету и положила на стол.

Васька её смахнул в карман одним привычным движением, встал и, не прощаясь, вышел за дверь. Только в сенях скрипнули половицы.

— Ух и шустрый пострелёнок, — улыбаясь, заметила Дуняша, проводив его взглядом.

— Да, молодец, — согласилась я.

— Наглец, — отозвалась Мотя, но без злости, и, деловито засучивая рукава, повернулась к Степаниде: — Кузьминична, ты завтра с утра куда?

— На мануфактуру, — ответила та, вынимая из шкафа миску.

— Значит, ежели чего, с Сашенькой пойти к Громову не сможешь?

— Не смогу. Пора уже и на фабрику выходить, столько дней прогуляла. Сегодня ночью ещё Фома Акимович принёс чужое бельё на стирку, хоть немного наверстаю. А с утра на работу, там сейчас партия срочная, не появлюсь, могут и заметить, что нет меня…

— И мне бы надо с тобой, — вздохнула Мотя, доставая с полки муку.

— Вот и пойдём вдвоём, а то женщины говорят, смотрящий уже косится. Сама знаешь, на производстве текучка большая, одну за ворота, другую сразу берут, только успевай. Долго не прогуляешь.

Я молча их слушала, думая, что и Степаниду бы забрать к себе вместе с Фомой Акимовичем. Подумаю над этим потом, когда устроюсь и получу первые заказы.

Тем временем няня грохнула на стол деревянную доску и скомандовала:

— Дуняша, неси воду. Пельмени лепить будем.

Дуняша вытаращила глаза.

— Чего лепить?

— Пельмени, — терпеливо повторила Мотя. — Не слыхала? Блюдо сибирское, я у кухарки Оболенских научилась, Прасковьи Тимофеевны. И вас сейчас научу.

Дуняша удивлённо покрутила головой и пошла за водой. Мотя взялась за муку, облачко белой пыли поднялось над доской и осело на её тёмном рукаве. Степанида молча придвинула миску с говяжьим фаршем пополам со свиным, с луком и чёрным перцем, — и тоже присела к столу.

Когда тесто было готово и раскатано тонкими кружками, принялись лепить все четверо. Мотя работала быстро, её пельмени выходили ровными, одинаковыми. Степанида лепила медленнее, но у неё тоже получалось аккуратно. Дуняша поначалу мялась, края у неё расходились, начинка норовила вылезти, она смущённо переделывала. Я же лепила не хуже няни, и когда няня это заметила, на секунду остановилась, задумчиво поглядела на меня, но промолчала. Всё же придётся с ней потом поговорить без лишних ушей, рассказать в красках, как со мной обращались в психбольнице. Как все эти изуверства отразились на её доброй, ласковой воспитаннице, отчего Сашенька столь кардинально переменилась. Признаваться, что я подселенка, человек из другого мира — не стану, боком выйти может.

За работой разговор шёл сам собой: Дуняша осмелела и принялась расспрашивать про пельмени, откуда взялись, как правильно варить, сколько времени. Мотя отвечала обстоятельно, с удовольствием, тема была ей близкая. Видно, няня сильно любила это незатейливое, но очень вкусное блюдо.

Я слушала их болтовню вполуха и думала о Громове.

Васька вернулся к вечеру, когда уже зажгли лампу и Мотя разложила пельмени по мискам, исходящие паром, с блестящими боками. Ввалился в сени без стука, протопал в комнату и остановился у стола с видом человека, который сделал всё как надо и знает об этом.

— Нашёл, — сообщил без предисловий.

Я отложила ложку.

— Садись, поешь и потом доложишь.

Васька в это время плотоядно косился на наш ужин и второго приглашения, конечно же, ждать не стал, юркнул на лавку, но получил подзатыльник от Фомы Акимыча и был отправлен мыть руки.

Мальчонка долго не возился, обернулся быстро и сразу же взялся за ложку, параллельно умудрившись ухватить ломоть хлеба.

Первый пельмень отправился в рот целиком, Васька на секунду замер, глаза у него округлились, потом он шумно выдохнул сквозь зубы — горячо, — и всё равно немедленно потянулся за вторым.

— Чегой-то это? — пробубнил он с набитым ртом.

— Пельмени, — ответила Дуняша с видом знатока, хотя сама попробовала их впервые только сегодня.

— Фкуфно! — прошамкал Вася с полным ртом и снова сосредоточился на ужине, ложка мелькала с завидной скоростью. Мотя наблюдала за ним с нескрываемым удовольствием: вкусно накормить голодного человека было для неё сродни победе.

— Пески, Болотная улица, дом Карасёва, второй этаж, — сыто отдуваясь, начал рассказ мальчик. — Пришёл по адресу, познакомился с их дворником, словоохотливый оказался, Никифором зовут, я ему про записку объяснил, он и разболтал мне всё. Говорит, барин перебрался к ним месяцев шесть назад, после пожара.

Васька сделал глоток из кружки и продолжил:

— Говорит, у барина год назад беда случилась. Дом у него сгорел, сынок младший там был, двадцати шести лет, так и не вышел. Самого барина вытащили еле живого, покалечило его при пожаре, — мальчик помолчал секунду. — С тех пор барин пьёт. Никуда не ходит, никого не принимает, прислугу распустил. Сам один сидит, как сыч.

В комнате стало тихо. Мотя у печи замерла с половником в руке, шокировано уставившись на Ваську.

— Старший сын жив? — уточнила я.

— Про старшего не сказывал, — пожал плечами Васька. — Я не спрашивал, больше слушал.

— Правильно сделал, — кивнула я. — Ещё что-нибудь?

— Соседи его стороной обходят. Говорят, страшный стал, кричит иногда по ночам. — Мальчишка помолчал, потом добавил без особого выражения: — Жалеют его, но боятся.