Айлин Лин – Без права подписи (страница 17)
Я сцепила руки на столе и уставилась в огонь лампы.
Без сомнений, поджог устроил Горчаков. Его рук дело. Отец собрал доказательства, часть передал Громову, назначил встречу, чтобы обсудить детали, и погиб. Адвокат наверняка понял, что произошло, вероятно, что-то сделал против князя и его попытались запугать, или убрать, тут уж как получится. Расчётливо и подло. Вполне в духе дядюшки.
— Держи, — я положила перед Васькой двугривенный.
Он смахнул монету, вытер рот рукавом и поднялся.
— Ещё понадоблюсь, знаете, где меня найти… Вкусно было, — смущённо сказал он, уже разворачиваясь к двери.
Дверь за Васей, скрипнув, закрылась, и Мотя, помешкав мгновение, спросила:
— Пойдёшь к нему?
— Да, завтра же, — негромко отозвалась я. — Надо выяснить, что там и к чему.
— Переоденешься мужиком?
— Да, — кивнула я.
— Оно и верно, — покивала няня.
— Александра Николаевна, а ежели он и вправду такой страшный, как дворник говорит? Вдруг не захочет разговаривать? — робко вступила в разговор Дуняша.
— Не захочет, — согласилась я. — Но жажда мести… Она творит чудеса иной раз куда лучше, чем самое дорогое лекарство.
За окном зажгли уличный фонарь, мы принялись убирать со стола и готовиться ко сну.
Болотная улица встретила меня тишиной…
Пески вообще выглядели иначе, чем парадный Петербург, — деревянно-каменный, где трёхэтажные доходные дома соседствовали с покосившимися заборами, а из подворотен тянуло помоями. Булыжник здесь неожиданно переходил в разбитую грунтовую колею, и лужи после прошедшего два дня назад дождя не торопились исчезать.
Дом Карасёва нашла без труда. Кирпичное здание тёмно-жёлтого цвета в три этажа, с облупившейся лепниной над окнами второго этажа и двумя воротами: парадными и дворовыми. Парадные были заперты на засов изнутри, дворовые стояли нараспашку. Я вошла в тесный, замощённый булыжником двор-колодец, «украшенный» верёвками для белья, и огляделась.
Из сарая с метлой в руках вышел невысокий мужичок:
— Чего надобно? — окликнул он, подходя ближе, и уже потом, оглядев меня с ног до головы, добавил с запозданием: — Здравствуйте-с.
— И тебе доброго дня, — отозвалась я, намеренно понизив голос, имитируя мужскую хрипотцу. — Громов Илья Петрович тут проживает?
— Проживают, — дворник прислонил метлу к стене. — Второй этаж, третья дверь по левую руку. А вы по какому делу?
— Из Городской управы, — соврала я, не моргнув.
Дворник почесал затылок.
— Илья Петрович не велели никого пускать.
— Я понимаю, — кивнула терпеливо. — Но дело казённое, ждать не будет. Мне только бумагу подписать.
Собеседник помолчал, перебирая в уме доводы против и не находя достаточно весомых.
— Ну, пройдите. Только не обессудьте, — добавил он, уже отворачиваясь, — Илья Петрович нынче не в духе. Могут и не открыть.
— Ничего, я попытаюсь до него достучаться, — бросила я и направилась к парадной лестнице.
Внутри пахло сыростью, кошками, известью и плесенью. Лестница была деревянной и скрипучей, с шатающимися перилами. На втором этаже горела одна керосиновая лампа в железном кольце на стене, давая жёлтый тусклый свет, едва достаточный, чтобы разглядеть номера дверей. Третья по левую руку оказалась без таблички, только светлое пятно на двери там, где она когда-то висела.
Постучала. Раз, другой. Тишина.
Дёрнула ручку, и дверь неожиданно поддалась…
Глава 9
Я замерла, затаив дыхание. А если адвокат мёртв? Что тогда?
Секундное замешательство и вот я толкнула дверь… створка с тихим скрипом распахнулась.
Проскользнула внутрь, замерла, прислушиваясь.
В помещении царил полумрак. Окно было завешено дырявой рогожей, сквозь прорехи пробивался серый октябрьский свет. Невольно поморщилась, потому что в нос ударил смрадный дух перегара, смешанного с прокисшей едой. Мне нестерпимо захотелось немедленно выйти обратно, насилу удержала себя на месте.
Огляделась. Взгляд зацепился за узкую кровать у стены. Поверх скомканного одеяла лежал мужчина. Я тихо, буквально на цыпочках, подошла к нему и посмотрела в измождённое морщинистое лицо. И тут же узнала старика Громова. До этого, сколько ни силилась, вспомнить его так и не смогла, сейчас же, спрятанный глубоко в памяти образ Ильи Петровича обрёл чёткость.
Громов бывал у Оболенских по делам, приходил к отцу, засиживался иной раз до позднего вечера. Саша его побаивалась в детстве: высокий, громогласный, с густыми бровями, из-под которых смотрели чёрные пронизывающие глаза, как у ворона, он даже вроде не моргал… Но однажды, лет в двенадцать, когда приехала домой на рождественские каникулы, она застала его в гостиной у комнатного деревца в кадке. Адвокат стоял к ней спиной, ссутулившись, и прикладывался к плоской округлой фляжке, явно полагая, что его никто не видит.
Саша застыла подле, с любопытством рассматривая друга отца. Илья Петрович почуял её взгляд, обернулся, и секунду они смотрели друг на друга. Потом он неторопливо спрятал фляжку во внутренний карман канареечного цвета пиджака и подмигнул ей с видом заговорщика.
— Только батюшке не говори, Александра Николаевна. Нехорошо, когда старики пьют при детях.
Александра тогда фыркнула и убежала. Но отцу ничего не сказала.
Тогда в его волосах было куда меньше седины, и скорбная складка в уголках губ и между бровей отсутствовала. Человек, лежащий передо мной, вовсе не походил на преуспевающего адвоката. Больше на бомжа с седой неопрятной бородой, длинными сальными волосами…
Но, слава богу, Громов был жив. Дышал ровно, тихо похрапывая. На полу у лежанки выстроились три пустые бутылки, четвёртая валялась на боку. Рядом стояла широкая табуретка с лежащими на ней смятой газетой, остатками сушёной рыбы и огрызком хлеба.
Облегчённо выдохнув, ещё раз осмотрелась: полка с книгами в хороших переплётах на стене, тяжёлый письменный стол у окна, кресло, обитое дорогой тканью с высокой спинкой. Но всё это тонуло в беспорядке: на столе громоздилась немытая посуда, тут и там валялись скомканные листы бумаги. В углу шкаф с косой приоткрытой дверцей, я подошла ближе и увидела висящий на крючке пиджак ярко-жёлтого цвета в мелкую клетку.
Хм-м… Если любимая вещь не валяется где-то в углу, а аккуратно убрана, значит, не всё так плохо. Человек, который так поступил, ещё держится за что-то, и, следовательно, у меня есть шанс достучаться до него.
Что ж приступим! Я засучила рукава и начала работать.
Первым делом нашла ведро, стоявшее перевёрнутым в общем ватерклозете у чёрной лестницы, набрала воды из бочонка, помыла в нём посуду, затем, вылив воду, подняла бутылки, сложила объедки в газету, скрутила и, закинув всё в ведро, выставила за дверь в коридор.
Минут через двадцать в помещении стало более-менее чисто.
Решительно сдёрнув вонючую и пыльную тряпку, дала дневному свету ворваться в комнату. Громов поморщился, что-то невнятно пробормотал, но не проснулся.
Окно в комнате Громова было двойным, некогда крашенным краской, но облупившимся до серого дерева на углах. Внутренняя рама перекосилась так, что закрывалась неплотно, в щель между створками была натолкана пожелтевшая вата, местами выбившаяся наружу. Стекло с внутренней стороны покрывали разводы от давней немытости, снаружи же к нему прилипла листва и тянулись потёки от дождя. Форточка в верхней части внутренней рамы держалась на погнутом крючке. С трудом, но я её открыла, пустив осенний воздух внутрь.
С кружкой в руке подошла к лежанке, и, помешкав мгновение, решительно выплеснула воду в лицо Илье Петровичу.
Реакция последовала незамедлительно.
— Что за⁈. — мужчина рванулся сесть, промахнулся локтём мимо края лежанки, едва не свалился, выровнялся и уставился на меня мутными чёрными глазами. Несколько секунд смотрел, явно не понимая, кто перед ним и откуда вообще этот кто-то здесь взялся.
— Доброе утро, Илья Петрович, — сказала я, не меняя голоса.
— Кто ты такой? — просипел он, тяжело моргая. — Я никого не звал.
— Не звали, я сама пришла. Дверь была не заперта, уж простите, зашла без спроса.
Он обвёл взглядом комнату, от увиденного шире распахнул глаза, кустистые седые брови медленно поползли вверх.
— Зачем убрался?
— Жить как свинья не по-христиански.
Громов тут же насупился, чёрные глаза сверкнули злобой и яростью. Сев, привалился спиной к стене, провёл ладонью по мокрому лицу, потом поднял на меня взгляд и тихо прорычал:
— Пшёл вон.
Илья Петрович пока не заметил, что я говорила о себе в женском роде.
— Непременно, — спокойно согласилась я. — Но сначала вы посмотрите на одну вещь.
Достала клеёнчатую тетрадь и положила рядом с ним на кровать. Илья Петрович глядел на неё сначала безразлично, потом нахмурился, рука будто сама потянулась к дневнику… И выражение его лица сменилось с хмурого на растерянное.
— Откуда это у вас? — выговорил он негромко, перейдя на «вы».