Айлин Лин – Без права подписи (страница 18)

— Из сейфа Николая Александровича Оболенского, — ответила я, засунув руки в карманы брюк. — До своей гибели папа велел мне запомнить код…

Долгую минуту он смотрел на меня, не мигая. Я молча ждала.

— Господи милостивый, — выдохнул Громов, и голос его переломился на последнем слове. — Сашенька⁈

— Я, Илья Петрович.

Он поднялся с лежанки так порывисто, что едва не упал, но равновесие удержал, выровнялся. В чёрных глазах было такое потрясение, что я невольно сделала шаг назад.

— Но ты… сгорела, — проговорил хрипло. — В газетах писали… Третьего октября случился пожар в лечебнице Штейна на Выборгской, и среди погибших наследница Оболенских, — и ткнул пальцем на табуретку, где не так давно лежала газета, которой сейчас там не было.

— Я договорилась со Штейном, он всё обставил как несчастный случай. Вместо меня сгорело тело умершего нищего.

Илья Петрович, сильно хромая на левую ногу, дошёл до кресла и тяжело в него опустился. Потёр переносицу, затем с силой зачем-то несколько раз сжал виски указательными пальцами.

— Значит, сбежала, — пробормотал вслух. — Договорилась с доктором. Подкупила? — и проницательно на меня посмотрел.

— Да, — кивнула я, сев на табуретку.

— Молодец, — он одобрительно качнул головой. — Но Штейн сдаст тебя рано или поздно. Жаден больно и коварен.

— Сдаст, — не стала спорить я, вынула из-за пазухи конверт и протянула Громову, — но не сразу, месяц, а может, два, у меня всё же есть.

— Ну-ка, ну-ка, полюбопытствуем, — хмыкнул собеседник, взял протянутый конверт, вынул письмо и вчитался в текст. С каждой строчкой уголки губ Громова поднимались всё выше, и в итоге он, хлопнув себя по колену с зажатым листком в руке, тихо рассмеялся, но веселье оборвалось так же внезапно, как началось — Илья Петрович застонал от боли, поморщился и хрипло попросил:

— Дай воды, Сашенька, а лучше бы что-то, чтобы опохмелиться…

— Рассольчику бы вам, Илья Петрович.

— Да где ж его взять, Саша?

— Давайте я схожу, раздобуду… Приду и поговорим о том, что меня беспокоит. Мне помощь ваша нужна, жизненно необходима.

Громов, опираясь на подлокотники, поднялся с кресла, медленно прошёл к окну и встал, глядя на улицу. Спина у него была сутулая, плечи опущены, и весь он был похож на человека, которого долго и методично гнули к земле, пока не согнули.

— Ты пришла невовремя, — наконец глухо произнёс он, не оборачиваясь. — И не к тому человеку. Я стар, сломлен, и люблю выпить, давно люблю, если уж быть до конца честным, только сейчас хуже обычного всё, — выговорил он без тени стыда, просто констатируя. — Что я могу сделать против Горчакова? У него связи, деньги. У него люди в присутственных местах. А у меня нет ничего, ни репутации, ни сил. Как и желания.

— У вас есть знания, — возразила я.

— Знания, — эхом горько повторил он. — Знания без инструментов бесполезны.

— Инструменты есть у меня. То, что оставил батюшка, должно хватить в качестве доказательств злых намерений князя. Отец выстроил всё в чёткую систему, с расписками управляющего, письмами старосты, он свёл цифры по всем статьям за полтора года.

Громов медленно обернулся. Смотрел на меня долго, изучающее.

— Зачем мне это, — в голосе его было столько тёмного отчаяния, что у меня невольно сжалось сердце. — Алёши нет, потому что я взялся снова отстаивать правое дело. Сидел бы тихо, не лез никуда, и сын был бы жив. Что мне с того, что Горчаков окажется за решёткой? Сына это не вернёт.

— Нет, — согласилась я. — Не вернёт.

— Кабы не страх Божьего суда, — продолжил говорить Громов, глядя куда-то поверх моего плеча, — я бы давно ушёл за ним…

В комнате стало тихо, даже уличный шум за окном будто отдалился. Я смотрела на его сутулую фигуру и думала о том, что этот человек действительно стоит на самом краю не потому, что слаб духом, а потому что у него не осталось никого, ради кого стоит держаться. И что если мой следующий шаг окажется неверным, то эта беседа будет первой и последней.

— Илья Петрович, — начала я тихо, но твёрдо, — у вас есть ещё один сын. И он жив.

— Я не нужен ему. Пётр отвернулся от меня, потому что я предал его мать, когда мне принесли моего внебрачного сына, и вручили его моей жене. Надя позора не снесла и оставила меня, забрав Петю с собой. Старший сын не желает меня видеть, — прошептал Громов. — Я был плохим отцом. Много работал, мало бывал дома. Пил и гулял… Думал, что деньги и имя решают всё. Когда случился пожар и погиб Лёшка… Его кровь на моих руках… — крупная слеза скатилась по морщинистой щеке и затерялась в седой бороде.

— Вы правы, — жёстко сказала я.

Громов резко вскинулся, в глазах вспыхнул гнев.

— Если вы не отомстите за сына, то не получите успокоения. Алексей любил вас. Сейчас, я уверена в этом, он, глядя на вас с небес и видя то, что с вами происходит, сильно опечален, — продолжила с нажимом, не дав ему вставить и слова. — Вы должны были ещё год назад, когда Горчаков сжёг ваш дом, взять себя в руки и сделать дело, чтобы виновные понесли заслуженное наказание, по закону. Вы адвокат, Илья Петрович. Присяжный поверенный с двадцатилетним опытом. Вы знаете, как работает закон, знаете, где у этой схемы слабые места, к кому идти и что говорить. И вы не воспользовались этой силой, решив спрятаться от всего мира, чтобы пожалеть себя…

Громов, широко распахнув глаза, молчал. Смотрел на меня с выражением человека, которому только что дали хлёсткую пощёчину.

— Вам должно быть стыдно, — эти слова дались мне нелегко. — Стыдно за то, что вы сидите здесь и ждёте смерти.

Я встала, подошла к столу и хлопнула по нему ладонью:

— Пойдёмте отсюда, Илья Петрович. Здесь нечем дышать и думать здесь невозможно. Поедим где-нибудь по-человечески.

Чёрные глаза адвоката изучали меня долго, внимательно, остановились на моих усах.

— Не отстанешь ведь…

— Нет.

— Саша, а тебе точно двадцать лет?

— Да.

— Николай воспитал необычную дочь.

— Николай воспитал дочь, которая намерена вернуть своё, — отрезала я. — Я сделаю всё, чтобы Горчаков заплатил за свои преступления по полной. Он убил моих родителей, погубил вашего сына, отнял у нас дома. И я, и вы, Илья Петрович, нищие, живущие в комнатках и влачащие жалкое существование. Вероятно, вас подобное положение вещей устраивает, но претит мне. Но! — я сделала паузу, чтобы последующие мои слова до него точно дошли, — в память о своём сыне и своём друге, моём отце, помогите мне. А дальше живите так, как сочтёте нужным.

Громов пожевал губами, зачем-то подёргал себя за бороду и, отлепившись от стола, тяжело зашагал к шкафу, распахнул дверцу, снял с крючка свой канареечный пиджак.

— Я знал, кто это сделал, — глухо заговорил адвокат, стоя ко мне спиной. — С первого же дня знал, кто подстроил несчастный случай твоим родителям. Я собирался сразу после похорон пойти с теми бумагами, что у меня были на руках к прокурору окружного суда, но случился пожар, а дальше ты знаешь… Всё потеряло смысл.

— Четыре месяца я провела в лечебнице Штейна, — тихо отозвалась я, чувствуя, как что-то во мне сжалось на этих словах от испытанных когда-то Сашей ужасов. — Через день ледяная ванна, покуда губы не посинеют. Верёвки на запястьях по ночам. Микстуры, от которых мутнеет голова и плывут мысли. Четыре месяца, Илья Петрович, меня истязали, стремясь сломить, превратить в ничего не соображающий овощ. И они почти добились намеченной цели. Моё сердце остановилось.

Громов шокировано вскинул голову.

— Но, видно, кто-то сверху решил дать мне второй шанс, и оно забилось вновь. Я, побывав секунду где-то там, между небом и землёй, вернулась совсем другим человеком. С ясным умом и чётким планом.

Добавила тише:

— И никто, ни один из друзей папы не пришёл мне на помощь. Я вытащила себя сама.

— Прости, Сашенька, — мужчина подошёл ко мне, неуклюже положил широкую ладонь мне на плечо, осторожно сжал. — Пойдём. Я посижу у дома на лавочке, проветрю мозги, а ты сбегай в трактир, возьми поесть. Я сам туда не доковыляю, уж точно не в таком состоянии…

Громов вышел на улицу первым, опираясь на косяк двери. Я придержала его за локоть на лестнице — ступени были крутые, перила шатались. Во дворе он остановился, поднял лицо к небу и закрыл глаза. Сырой и холодный октябрьский воздух пах палой листвой и дымом из труб, адвокат несколько раз глубоко вдохнул, после чего прошёл вперёд и сел на грубосколоченную лавку, стоявшую слева от крыльца.

— Я скоро, — сказала ему.

— Трактир в конце улицы, — буркнул он, садясь. Снова закрыл глаз и прижался спиной к шершавой стене.

Дворник Никифор, выглянувший из-за угла с метлой в руках, покосился на него с сочувствием и тут же исчез из поля зрения.

Я надвинула картуз пониже и покинула двор.

Трактир нашёлся быстро: двухэтажный деревянный дом с засаленной вывеской «Трактиръ Фомина», из распахнутой двери тянуло щами, жареным луком, мясом и табачным дымом. В зале было шумно, свободных мест почти не было, все столики занимали мастеровые; в дальнем углу дремал мужик в тулупе, уронив голову на руки.

Половой, юркий парень с полотенцем через плечо, подскочил ко мне с улыбкой на губах:

— Чего изволите?

— На вынос, — просипела я, стараясь держать голос пониже. — Щей горшок, пирог с мясом и второй с капустой. И рассолу кувшин, огуречного, если есть.

— Есть, как не быть, — кивнул он и умчался на кухню.