Айлин Лин – Без права подписи (страница 15)

— Хорошо, — кивнула кума. — Встанем со стороны, знаю место, откуда будет лучше видно. В толпу лезть незачем.

— Вот и славно. Если заметишь хромого старика, скажешь мне, ладно?

— Скажу.

Грим нанесла быстрее, чем в первый раз, усы вернулись на место. Я скрутила волосы в узел, закрепила шпильками и надела картуз.

Из отражения на меня снова смотрел молодой человек с усталым лицом. Что же, пойду посмотрю на свои похороны…

Смоленское кладбище встретило нас сыростью и запахом прелой листвы. Октябрь здесь чувствовался острее, чем в городе: деревья стояли почти голые, редкие рыжие листья ещё держались на ветках, но первый же порыв ветра срывал их и гнал по щебневым дорожкам. Небесное полотно висело низко, цвета серо-стальной парусины, и где-то на реке глухо гудел пароход.

Мы пришли заранее. Степанида выбрала место сама. Небольшой взгорок в стороне от центральной аллеи, под старой липой с раздвоенным стволом. Отсюда открывался хороший вид на участок, где уже копошились могильщики, и на дорожку, по которой должна была пройти процессия.

Кладбище наполнялось медленно. Чёрные зонты раскрывались над головами, шуршали юбки. Несколько экипажей остановилось у ворот, из них вышли люди в тёмных одеждах.

— Много народу, — заметила Степанида тихо, стоя рядом со мной, плечом к плечу.

— Графиня, как-никак, — ответила я, не отрывая взора от разворачивающегося действа.

И вот появился Горчаков с сыном. Я узнала их сразу. Князь прибыл в безупречном чёрном пальто, с тростью, которую он взял специально для создания образа убитого горем дядюшки. Мужчина шёл медленно, кивал, скорбно поджимая губы и принимая соболезнования. Хороший актёр, просто великолепный.

Чего не скажешь о его сыночке.

Андрей держался на полшага позади отца. В реальности он был чуть ниже, чем я видела в воспоминаниях Саши. Светловолосый, с прозрачными голубыми глазами, которые смотрели на мир с плохо скрываемым презрением. Горчаков-младший скользили по лицам собравшихся людей со скукой и без всякой игры скорбящего брата. Он не притворялся, просто не считал нужным. Изредка доставал из кармана портсигар, вертел в пальцах, убирал обратно. Один раз даже зевнул, прикрыв рот перчаткой. Его отец это заметил и, нагнувшись к сыну, что-то зло шепнул, на что Андрей недовольно скривил тонкие губы.

Кузен Саши выглядел человеком, которого привезли на похороны против воли.

— Какой неприятный тип, — негромко проговорила я, Кузьминична согласно качнула головой.

Слева от князя шагал Дмитрий Рыбаков, всё так же зажимая подмышкой кожаную папку.

Народ тем временем всё прибывал, обступая закрытый гроб на катафалке.

Благодаря воспоминаниям Александры я некоторых из присутствующих узнавала. Вот плотный мужчина в потёртом пальто, с рыжей бородой и добродушным широким лицом, это Борис Елизарович Звонарёв, старый приятель отца, они какое-то время вместе работали. Рядом с ним двое других, коллеги Оболенского по ведомству, бывали у них дома на Рождество пару раз.

Эти люди горевали по-настоящему, такое не сыграешь. Они скучали по Николаю, который был их другом. И теперь не могли поверить, что и его дочери не стало.

— Где же все они были, когда твой дядя тебя в больницу упёк? — тихо спросила Степанида, и в её голосе послышалось осуждение.

— Они не знали, — ответила я, не отрываясь от наблюдения. — Дядя год держал меня в трауре, а потом убедил всех, что я больна и нуждаюсь в покое. Прийти без спроса — это как минимум неприлично. Думаю, они писали, и князь отвечал на их письма сам. Эти люди полагали, что тревожить меня лишний раз, значит, бередить рану.

Спутница помолчала.

— Вот и выходит, что приличия дороже человека.

— Иногда именно так и выходит, — согласилась я.

Священник зачитал заупокойную, ветер относил слова в сторону, долетали только обрывки. Горчаков стоял у могилы, низко опустив голову. Несколько дам вытирали глаза платочками.

Громова я высматривала всё это время, но так никого с хромотой и не приметила. Илья Петрович не пришёл.

Это тоже был своеобразный знак, только я пока не знала, как его интерпретировать.

Мы, подождав ещё минут десять, развернулись, чтобы уйти. Степанида двинулась первой, я следом.

По пустынному берегу Смоленки тянул холодный ветер. К естественному запаху речной тины и гнили примешивался тошнотворный дух нечистот и кислых промышленных стоков, беда петербургских речек, превращённых в открытые выгребные ямы. Я невольно прижала рукав к носу, Степанида, в отличие от меня, шла спокойно, заложив руки под шаль.

— Ну, — заговорила она первой, — старика твоего не было?

— Не было.

— Это хорошо или плохо?

Я помолчала, размышляя.

— Не знаю пока. Мне необходимо его найти, последить за ним на расстоянии, и только потом я решу, как быть дальше.

— Адрес нужен, стало быть.

— Да.

— Выясним как-нибудь.

— Спасибо, — ответила я.

Я шагала и думала о мальчишках, что крутятся у трактиров и постоялых дворов, они ведь знают все дворы и подворотни города, и готовы за гривенник бегать хоть до Нарвской заставы.

Смоленка осталась позади, смрад реки сменился запахом дыма и булочной на углу. Я шла чуть ссутулившись, держа руки в карманах, мысли перескочили снова на Горчакова. Дядюшка был сегодня весьма убедителен. А ещё напряжён, что-то явно не ладилось у подлого родственника.

Глава 8

Степанида вернулась с Восьмой линии около полудня, когда Мотя как раз домывала полы и гнала меня к столу, подальше от мокрых досок. Кума вошла в сени, не спеша сняла намокший платок, встряхнула его и только тогда, с видом человека, сделавшего дело без лишней суеты, вышла к нам.

— Держи, — сказала она и положила передо мной на стол небольшой прямоугольник серовато-жёлтой бумаги, сложенный вдвое.

Я развернула. Паспортная книжка была потёртой на сгибах, с поплывшим от времени штампом в левом углу. Пробежала глазами по строчкам, задержалась на имени: Лебедева Елена Никитична. Вдова. Мещанка.

Прочла ещё раз, пытаясь найти потёртости или отличия в цвете чернил, но глаз так ни за что и не зацепился. Однозначно Семён Лукич знал своё дело.

Имя «смотрело» на меня с казённого листа, и было в этом что-то до странности правильное. Это мой инструмент, который поможет воплотить задуманное, ничего более. Елена Никитична Лебедева, вдова, двадцать два года, рост два аршина четыре вершка, волосы тёмно-русые. В графе «особые приметы» значилось: «нет».

Семён Лукич указал рост чуть выше реального, и цвет волос тёмный, сейчас же они больше рыжие, нежели русые. Оба несовпадения были некритичными: паспорт проверяют в участке при регистрации да при задержании, а не у дверей булочной. Рост никто не мерит линейкой на улице, а волосы под платком вовсе не видны. К тому же я всегда могла сослаться на визит к парикмахеру и модное веяние, в конце концов, женщины во все времена любили менять облик по первому капризу, так что всё описанное вполне годится.

— Передала Семёну Лукичу, — сообщила кума, садясь на лавку и расправляя подол. — Восемнадцать рублей, как сговаривались. Доволен остался.

— Добро, — кивнула я, складывая документ и убирая его в свой мешок. — Спасибо, Степанида Кузьминична.

Она привычно отмахнулась и взяла в руку кружку с горячим бульоном, который перед ней поставила Мотя.

Я же некоторое время сидела, глядя перед собой и прикидывая: из трёх тысяч, что лежали в отцовском сейфе, восемнадцать рублей ушли Семёну, тысяча Штейну, рублей двадцать потрачено на аптеку, еду и дорогу. Остаток всё равно внушительный, и тем не менее считать каждый рубль придётся ещё долго. Надо придумать стабильный источник дохода. Хорошо оплачиваемый.

Дуняша в этот момент заглянула к нам из сеней:

— Куда вешать бельё, Матрёна Ильинична?

— На верёвку во дворе, — не оборачиваясь, бросила Мотя. — Дождя нынче нет, высохнет к вечеру. Тока оденься тепло.

Прачечного дня как такового в этом доме заведено не было, Мотя стирала малыми порциями, дня через три, чтобы не копилось. Для городского хозяйства разумно: большую стирку не затеешь, таз невелик, а бельё лучше держать чистым, не давая ему залёживаться. Дуняша быстро влилась в новый быт и, не дожидаясь просьб, спешила помочь везде, где могла.

Я смотрела, как она протискивается в дверь, придерживая локтем скользкий ком полотна, и поймала себя на мысли, что за эти несколько дней девушка заметно окрепла. Щёки порозовели, кашель отступил, в движениях появилась уверенность. Бывшая сиделка лечебницы Штейна выглядела уже не как полупрозрачная тень, что не могло не радовать.

— Мотя, — позвала я, когда Дуняша ушла во двор. — Нам нужно поговорить о жилье.

Няня тут же обернулась, бросив тряпку в ведро. Взгляд у неё сделался настороженным, она нутром почуяла, разговор будет не из простых.

— О каком ещё жилье? — буркнула она, выразительно уперев руки в бока.

— О том, что мне нужно съехать от Степаниды Кузьминичны, — ответила я спокойно. — Мы с Дуняшей и без того злоупотребили её добротой, а дальше стеснять вас всех не годится.

— Никуда ты не поедешь, — отрезала Мотя с такой интонацией, что и возражать было неловко. — Здесь тебе безопасно, никто тут тебя не найдёт, и соседи не лезут с расспросами. Кузьминична сама сказала, живи сколько надо.

— Степанида Кузьминична — добрая женщина, — согласилась я, — именно поэтому я и не намерена сидеть у неё на шее даже за деньги. К тому же одним жильём дело не ограничивается.