Айгюн Алиева – Украденное время (страница 4)
Свадьбу мы наметили на осень 2015-го, и я месяцами выстраивала её во что-то, что ощущалось как официальное начало той жизни, которую я воображала.
Платье было белым и сплошь в кристаллах — из тех платьев, что заявляют: я отношусь к этому всерьёз. Я пришла со всем, что у меня есть. Я пришла. Я была готова.
Родители Оскара не приехали на свадьбу сына.
Я хочу задержаться на этом, потому что считаю это важным и потому что слишком долго отыскивала этому оправдания. Его родители — вышедшая на пенсию пара из маленького норвежского приморского городка, в добром здравии, при средствах, — не приехали на свадьбу сына. Никаких логистических причин не было. Не случилось чрезвычайного. Было, я думаю, попросту решение, что свадьба не стоит того, чтобы на ней присутствовать. Что женщина, на которой он женится, не стоит дороги.
Я это заметила. Я удержала это замечание внутри и подавала объяснения тем, кто спрашивал: им трудно путешествовать, у них прежние обязательства, дорога из Норвегии в Азербайджан непроста. Я поддерживала эти объяснения, потому что иное — признать, что на самом деле означало их отсутствие, — потребовало бы пересмотреть самое основание того, что я строила, а к этому я была не готова.
За два дня до церемонии Оскар сказал худшее, что я от него слышала.
«Я больше не хочу на тебе жениться».
Он сказал это ровно. Без предисловий. Будто это сведение, которое он только что вспомнил.
Я встала и долго смотрела на него. Город за окном готовился к празднику. Слетелись родственники. Мать три дня готовила. Ресторан был заказан. Мороженый торт — под заказ.
«Не делай этого, — сказала я. — Все уже знают, что мы женимся. Для меня это будет позором».
«Кажется, я больше не могу, Алия».
Я подумала о родителях, одобривших этот союз вопреки сомнениям. О родственниках, что приехали. О платье в чехле. Обо всём тщательном сооружении, что я возвела, и обо всех способах, какими оно вот-вот рухнет.
«Что ж, хорошо, — сказала я. Слова шли откуда-то, что я не вполне узнавала. — Если хочешь, мы разведёмся после свадьбы. Но не оставляй меня стоять одну перед всеми. Не выставляй меня такой».
Отец поговорил с ним. Я не слышала, что между ними произошло. Знаю только, что Оскар согласился идти дальше.
Нас обвенчали в маленьком ресторане. У нас был мороженый свадебный торт. Нас сняли улыбающимися. На фотографиях мы выглядели парой, выбравшей друг друга свободно и с радостью.
Ни то ни другое не было вполне правдой.
Но я вошла в это с открытыми глазами — настолько открытыми, насколько они могли быть в двадцать пять, у влюблённой в человека, который дважды уже показал мне, каков он, когда становится трудно, и оба раза я предпочла смотреть на промежутки между его поступками, а не на сами поступки.
Это не глупость. Это нечто сложнее глупости. Это особая человеческая способность к надежде — одно из лучших наших качеств и одновременно то, что чаще всего заводит нас туда, куда не следовало бы идти.
Нас обвенчали в субботу осенью. Уже к следующей среде Оскар велел мне найти работу.
Не: давай обсудим, чем ты хотела бы заняться, когда приедешь в Норвегию. Не: нам стоит вместе придумать, как тебе устроить этот переход. А: «Просто найди любую работу, неважно за сколько. И не обязательно по твоей специальности».
У меня был диплом. У меня была профессиональная биография. Я оставила всё, что построила, чтобы поехать за ним в страну, где не знала никого и не говорила на языке.
Мы крупно поссорились. В конце концов вмешался его отец, Ханс, с разумным предложением: сначала выучить норвежский. Я согласилась. Ссора утихла.
Но образец был задан: мой голос в решениях о моей собственной жизни — необязателен. Мои нужды — отправная точка для переговоров, а не данность. То, чего хотел Оскар, было базовой линией. То, чего хотела я, было предложением, требующим его одобрения.
В те первые недели я не назвала этот образец ясно. Я ещё привыкала, ещё давала презумпцию доброй воли, ещё верила, что мы в переходном периоде, который разрешится сам, как только мы найдём свой ритм. Но образец уже был — целый, готовый, ждущий, чтобы быть разыгранным в годы, что последовали.
Я вышла замуж, начинала я понимать, не за того, кого знала через часовые пояса, а за человека, живущего в конкретном месте с конкретными людьми и конкретным представлением о том, какой должна быть жена. И эти двое мужчин были не одно и то же.
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
Норвегия
Норвегия зимой — страна, к которой я была не готова.
Я, разумеется, видела фотографии. Слышала описания Оскара. Провела там три месяца прошлым Рождеством, гостя у его семьи. Но жить где-то — совсем иная наука, чем гостить, и наука, что Норвегия преподала мне зимой 2015–2016 годов, была не той, на которую я записывалась.
Город — Хёугесунн, портовый городок примерно на тридцать пять тысяч человек на побережье Ругаланна — место не из неприятных. Небольшой ухоженный центр, славная набережная, приличная инфраструктура. По норвежским меркам он ничем не примечателен; по любым другим — чист, исправен и вполне зажиточен. Но это ещё и место, что живёт допущением, будто ты знаешь, как оно устроено, — будто ты понимаешь правила, проговорённые и нет: как люди общаются, чего от тебя ждут, что допустимо и что выдаёт в тебе чужака, не сумевшего пройти необходимую притирку.
Я была чужой. На мне стояла метка.
Норвежский подход к общению нельзя назвать недружелюбным — он скорее похож на взаимное соглашение хранить достойную дистанцию, пока не сложатся условия для подлинной близости. В лучших обстоятельствах это занимает время. В моих — было почти невозможно. Я была иностранкой. Я была мусульманкой. Я была той женщиной, что появилась в жизни их коллеги, соседа или Оскара и теперь, по-видимому, стала его заботой, — а это рождало неловкость, к которой никто не знал, как подступиться.
Его семья относилась к моей вере как к причуде. Поначалу не с откровенной враждебностью — скорее с вежливым непониманием людей, столкнувшихся с чем-то вне их системы координат и ждущих, не рассосётся ли оно само. Когда я упоминала Аллаха в доме, атмосфера менялась почти неуловимо, но совершенно ясно: лёгкое напряжение, осторожное отсутствие реакции — социальный эквивалент тихо закрываемого окна.
Они были христианами в том смысле, в каком люди используют религию как идентичность, а не как благочестие: Рождество, Пасха и культурная обстановка лютеранской северной Европы, а не какая-либо живая вера. Но моя вера, каким бы ни было её содержание, была зримо чужой — вот в чём состояла настоящая проблема. Не в том, во что я верила, а в том, что моя вера выглядела иначе, чем полагалось выглядеть вере.
Я записалась на курсы норвежского. Это предложил Ханс, и предложение было разумным — единственное разумное за те первые месяцы, что я могу вспомнить без оговорок. Преподаватель была терпелива. Язык был труден так, как трудны все языки, когда учишь их, одновременно справляясь с новым браком в новой стране при тающем круге поддержки. Я продвигалась. Медленно.
Оскар отсутствовал две недели из каждых четырёх. Таков был ритм морской нефтедобычи: две недели на платформе, две дома. Когда он уезжал, я оставалась одна в городе, где почти никого не знала, учила язык, на котором ещё не могла говорить, ориентировалась в культуре, которую ещё не понимала, в доме, что ощущался как его дом во всём, что не имело отношения к записи в реестре.
Когда он был дома, становилось и лучше, и хуже разом: лучше — потому что отступало одиночество; хуже — потому что брак, лишённый идеализирующего действия расстояния, обнаруживал себя как нечто, требующее постоянного управления.
Мы расходились во всём, что было важно. Как вести дом. Как относиться к его семье. Чем мне следует занимать время. Как выглядит приемлемый уровень финансовой независимости. Что на деле значит «уважение».
По всем этим вопросам у него были твёрдые мнения, и мнения его прибывали не как предложения, а как выводы. Моя точка зрения как точка зрения его не интересовала. Его интересовало моё согласие.
А я плохо умела соглашаться, когда считала его неправым. Пожалуй, это самое честное, что я могу сказать о себе в те годы: я плохо умела изображать покорность, которой не чувствовала. Я пыталась. Я понимала умом, что требуется притирка, что я приехала в его страну, в его общину и какая-то уступка необходима. Но между уступкой и стиранием есть разница, и видение нашего брака у Оскара требовало скорее второго.
Он хотел жену, которая «впишется». Я не вписывалась.
Эта динамика — когда от супруга-иностранца ждут полного растворения в культурной и семейной системе норвежского партнёра — подробно описана в исследованиях браков между иммигрантами и коренными жителями Скандинавии. Работы, в том числе Вассендена и Бергсгарда (2017), показали, что супруги иностранного происхождения в норвежских смешанных браках значительно чаще сообщают об ограничении автономии — особенно когда семья коренного супруга находится поблизости. Ожидание культурной ассимиляции редко проговаривается явно, но действует мощно — как негласное условие принадлежности. Отказ или неспособность ассимилироваться обычно трактуется не как культурное различие, а как личный изъян.