Айгюн Алиева – Украденное время (страница 5)
П И С Ь М О М О Е М У С Ы Н У
❦
ГЛАВА ПЯТАЯ
Язык власти
Норвежский, объективно говоря, не трудный язык. Он принадлежит к германской семье. Грамматика его сравнительно снисходительна. Лексика для знающего английский имеет знакомые очертания.
Но я учила норвежский не как упражнение в лингвистике. Я учила его как акт выживания в стране, что ещё до моего приезда решила: других моих языков недостаточно.
Моей преподавательницей была терпеливая женщина лет пятидесяти по имени Ингрид, двадцать лет учившая иммигрантов говорить. Она знала своё дело. Она понимала, что урок языка — это всегда ещё и урок чего-то иного: как подать себя, как стать понятным обществу, в которое ты вошёл, как разыграть ту особую доступность, что успокаивает коренных жителей. Она преподавала норвежскую грамматику, но при этом, не говоря об этом прямо, преподавала и социальную грамматику бытия чужим в Норвегии.
Социальная грамматика такова: будь терпелив. Будь благодарен. Приспосабливайся. Не навязывай прежних своих способов быть. Пойми, что здесь всё делается так, как здесь делается, и твоя задача — это выучить, а не оспаривать.
В этой грамматике я была слаба.
Не потому, что не была благодарна, — я была благодарна за учёбу, за тихий класс, за ровное наставничество Ингрид. А потому, что каждый раз, пытаясь отложить прежние способы быть и целиком перенять норвежские, я чувствовала, как из меня вытекает нечто, чего я не могла позволить себе лишиться.
Другие ученики были из Сирии, Сомали, Пакистана и с Филиппин, и каждый вёл те же переговоры. Я наблюдала за ними. Видела, как одни учились переводить себя целиком — становиться в норвежском классе всецело той версией, что будет принята. И видела, как другие, подобно мне, удерживали кусочек себя, прятали его там, куда перевод не достаёт.
Этот удержанный кусочек не был вызовом. Не был высокомерием. Это было самосохранение. Понимание, что, отдав всё, чем ты был, ты, быть может, придёшь к беглости, но не придёшь к себе.
Мне было двадцать шесть в том языковом классе — недавно замужем, только что приехала и учу норвежский в том самом городе, где семья мужа уже решила, что я — проблема. Каждое верно проспрягнутое слово было маленькой победой над допущением, что я не выучусь. Каждая фраза, что я связывала в супермаркете, в кабинете врача или в семейной конторе, была отказом от той жалости, которую я порой читала в чужих глазах.
Но языковой барьер оставался. Он оставался там, где это важнее всего, — в правовых и казённых пространствах, где писались документы, где подавались заключения, где принимались решения. В этих пространствах моего норвежского не хватало. Его никогда не хватало. И сам факт его недостаточности использовали против меня — последовательно и системно, способами, которым я не могла в полной мере противостоять, потому что не всегда знала, что именно говорится.
Есть особая разновидность бессилия — не понимать до конца язык системы, которая тобой управляет.
Это не бессилие невежества — я не была невежественна. Я понимала — через пересказы Оскара, через свой несовершенный норвежский и через общий облик происходящего вокруг — крупные черты своего положения. Но крупных черт мало, когда решается деталь — сколько часов тебе дозволено провести с собственным ребёнком.
Документ, который я подписала в феврале 2016 года, и был такой деталью. Очень точной и судьбоносной деталью, написанной на языке, который я понимала несовершенно, изложенной мне в пересказе женщиной, чья работа состояла в том, чтобы получить мою подпись, — без независимого переводчика и без адвоката рядом.
С тех пор я много раз читала этот документ в переводе. Он говорит не то, что мне сказали.
Это не ошибка перевода. Ошибки перевода случаются. То, что произошло здесь, ошибкой не было. Произошло то, что языковой барьер создал условия, при которых женщине можно сказать одно, а подписать она может другое, — и разрыв между тем, что она думала, будто подписывает, и тем, что подписала на деле, станет вполне очевиден лишь после того, как подпись обретёт юридическую силу.
Языковой барьер не был случайностью в том, что со мной случилось. Он был структурным. Он был механизмом, через который управлялись несколько самых судьбоносных мгновений моего дела. Он был водой, в которой плавала вся ситуация.
Когда я говорю, что норвежская система меня подвела, я отчасти говорю вот что: норвежский язык — его сложность, его конкретность, его недоступность для того, кто учит его на бегу, в браке, что уже распадается, — был обращён против меня как оружие. Возможно, без умысла. Но действенно.
Европейская комиссия по правам человека определила языковые барьеры в семейно-правовых процессах как особую и системную уязвимость в делах с участием родителей, не владеющих языком как родным. Рекомендация Совета Европы CM/Rec(2019)1 прямо требует от государств-членов обеспечивать наличие квалифицированных переводчиков на всех стадиях семейно-правовых разбирательств, затрагивающих родительские права, и прямо запрещает использовать в качестве переводчиков членов семьи или причастных к делу социальных работников. Норвегия приняла эту рекомендацию. Её применение на практике остаётся непоследовательным — особенно в небольших судах за пределами крупных городов.
Пока я ходила на курсы языка, я невольно осваивала и второй словарь — словарь судебных тяжб, опеки и семейного права, который, как я думала, мне никогда не понадобится.
Я учила слова вроде barnevernstjenesten — служба защиты детей. Samværsrett — право на общение. Foreldreansvaret — родительская ответственность. Eneansvar — единоличная ответственность. Эти слова были в документах. Были в письмах из барневерна. Их произносили приходившие ко мне сотрудники.
Я учила и норвежский социальный словарь стыда: ту особую норвежскую тишину, что повисает, когда кто-то повёл себя сочтённым неподобающим образом; то, как комнаты слегка холодели, стоило мне повысить голос; то, как «трудная» было словом, которое люди выбирали, когда имели в виду «иностранка», «непокорная» или «недостаточно норвежка, чтобы понимать правила».
Язык не нейтрален. Каждый язык несёт внутри свою культуру. Норвежский несёт норвежские допущения о том, как выглядит норма, как выглядит подобающее поведение, как выглядит достойная мать. Меня испытывали, постоянно, на соответствие этим допущениям — и испытание велось на языке, в который сами эти допущения и были вшиты.
Нельзя оспорить культурные допущения на языке, который их в себе содержит.
Это не призыв к отчаянию. Это описание структурного положения. Выход из него — не в том, чтобы овладеть языком в совершенстве (родным норвежский мне уже не станет), а в том, чтобы сделать это структурное положение видимым. Назвать его. Сказать ясно и на любом языке, что достигает тех, кто способен это изменить: работа этой системы держится на языковом бесправии тех, кто наиболее перед ней уязвим. Это не побочный эффект. Это устройство.
П И С Ь М О М О Е М У С Ы Н У
❦
ЧАСТЬ II
Материнство
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Уильям