Айгюн Алиева – Украденное время (страница 3)
Это не вызывало у меня подозрений. Возможно, должно было. Не потому, что он был неискренен — не думаю, что в те первые месяцы он лгал. А потому, что версия человека, которую он являет на письме, — не весь человек, и тот Оскар, что приходил ко мне на экран в полночь, был отретуширован расстоянием и желанием, а настоящий мужчина за этими словами был сложнее, чем я понимала.
Тогда я этого ещё не знала.
Мне было двадцать три, и я впервые влюблялась в конкретную, телесную реальность другого человека. Не просто в слова на экране, а в саму идею его — высокого, светловолосого, принадлежащего стране, которую я связывала с фьордами, с равенством, с чистым северным холодом Атлантики. Я строила будущее в воображении, и будущее было очень красивым, и я держалась за него ещё долго после того, как стоило отпустить.
Исследования межкультурных сетевых отношений неизменно описывают явление, называемое «инфляцией идеализации»: когнитивную склонность достраивать неизвестные черты партнёра положительными допущениями, когда общение идёт на расстоянии. Пропасть между воображаемым человеком и настоящим становится видна лишь при длительной близости — а к тому времени, когда она проступает, вложенное в отношения часто уже слишком велико, чтобы легко от них отказаться. Я привожу это не в оправдание, а как контекст: женщина, любившая Оскара через часовые пояса, не была глупа. Она вела себя так, как ведут себя люди, когда чего-то очень сильно хотят.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Турция и рождение любви
Впервые мы встретились лично в Турции летом 2013-го, и Оскар оказался почти в точности таким, как обещали фотографии: высокий, светловолосый, с чистой северной красотой побережья и улыбкой, мальчишеской настолько, что начинаешь доверять быстрее, чем разумно.
Он забронировал ресторан ещё до приезда — выбрал, как он сказал, специально, ради карты десертов. Он был в костюме. Он пришёл вовремя. Он протянул руку так, будто встреча со мной — приятная формальность, которую он рад исполнить.
«Наконец-то вижу прекрасное лицо, что скрывалось за камерой», — сказал он.
«Оно вовсе не скрывалось», — ответила я.
«Вблизи оно ещё прекраснее».
Я надела платье с открытой спиной и вырезом, обнажавшим ключицы. Уложила волосы иначе. Я потратила на свою внешность больше времени, чем обычно себе признавала. Мне хотелось выглядеть лучшей версией себя — и по тому, как он смотрел на меня через стол, по этой его привычке вдруг замирать, вглядываться в моё лицо, словно читая текст, который не вполне может перевести, я понимала, что мне это удалось.
Мы говорили часами. О наших семьях, городах, мечтах, страхах. Он рассказывал, как рос в маленьком приморском городке, где все знают всех, где зимы тянутся слишком долго, а лето так ярко, что кажется разрешением жить. Я рассказывала о Баку, об особом качестве летних вечеров на Каспии, о своей семье, об учёбе и о странной красоте страны, одновременно древней и заново себя изобретающей.
У него было быстрое, ненарочитое чувство юмора — то, что рождается из подлинной наблюдательности, а не из желания казаться умным. Он смеялся над моими шутками настоящим смехом, тем удивлённым, что означает: попадание точно в цель. И ещё у него была эта черта — когда я говорила нечто, что его по-настоящему задевало, он замирал и смотрел на меня, и я понимала: он откладывает этот миг в памяти.
После ужина мы шли вдоль берега. Средиземное море было тёмным, на холмах за нашими спинами зажигались огни города. Он потянулся и взял меня за руку, и это вышло совершенно естественно — как бывают естественны некоторые вещи, когда время выбрано безошибочно.
Та неделя в Турции была, я думаю, самым чистым временем, что у нас вообще было. Там нам нечем было управлять — ни семейными ожиданиями, ни культурными переговорами, ни историей разочарований. У нас было только настоящее — тёплое, полное возможностей и всецело наше.
Он был хорошим спутником. По-настоящему, неожиданно хорошим. Не из тех, кто играет в обаяние, выучив его как стратегию выживания, а из тех, чьё обаяние подлинно, — оно рождается у того, кому действительно любопытен мир и конкретный человек напротив.
Кажется, я влюбилась в него в Турции. Кажется, иначе и быть не могло.
Чего я не могла разглядеть, сидя за тем столиком на крыше, под средиземноморским воздухом с воды, под взглядом его бледных, внимательных глаз, — что влюблялась я не вполне в Оскара. Я влюблялась в расстояние, в свет и в свободу быть в месте, что не принадлежало ни ему, ни мне, где можно было стать кем угодно.
Я влюблялась в возможность.
На одной возможности жизнь не построить. Но какое-то время на ней держаться можно. А «какое-то время» — это долго, когда тебе двадцать три, свет на воде безупречен, и кто-то держит тебя за руку.
После Турции мы продолжали видеться. Поездка в Грузию через два месяца, потом поезд в Баку, где он впервые познакомился с моими родителями. Мать была осторожна. Она наблюдала за ним с тем ровным, несуетливым вниманием женщины, всю жизнь читавшей людей, и потом сказала мне, что он кажется искренним, но её тревожит расстояние. Отец был теплее, радушнее. Он угощал Оскара чаем и расспрашивал о Норвегии с неподдельным любопытством.
С моими родителями Оскар держался хорошо. Уважительно. Чуть формально, на норвежский лад, — отец находил это достоинством, а мать — некоторой холодностью, но усилие было, и это чего-то да стоило.
«Я хочу быть рядом с тобой в каждом путешествии, — говорил Оскар. — Я всегда буду рядом».
Порой он звучал как человек, читающий по сценарию того, кем хотел бы быть. Но я верила сценарию — потому что хотела верить и потому что промежутки между этими признаниями казались настоящими.
На то Рождество он пригласил меня в Норвегию познакомиться с семьёй. Три месяца в доме его родителей в маленьком приморском городке. Его мать — я назову её Гретой, хотя это не её имя — была приветлива той поверхностной приветливостью людей, которые уже всё про тебя решили и разыгрывают открытость, пока ты не подтвердишь их предубеждение. Она предложила, чтобы моя семья приехала на весенние праздники. Показала мне окрестности, фьорд, маленький опрятный городок.
Я приняла это за доброту. Я ошиблась жанром.
А потом была поездка в Таиланд.
Весной 2015-го Оскар поехал в Таиланд с братом Расмусом — как он сказал, на мотоциклетный отдых. Особой тревоги это у меня не вызвало. Мы были в серьёзных отношениях. Мы говорили о свадьбе. Я ему доверяла.
Через месяц после возвращения я узнала, что от него беременна одна женщина.
Я хочу описать, каково это было, но язык бессилен. Дело было не просто в открытии измены — хотя это была измена, и предательство ранило глубоко. Это было крушение определённой реальности, которую я два года выстраивала в голове. Я с огромной тщательностью строила будущее, дописывала детали, воображала его краски. И в одно мгновение всё сооружение обнаружило под собой опору, что не могла его удержать.
В дни, что последовали, он звонил без конца. Говорил, что не может меня потерять. Что та женщина ничего не значит. Что он совершил страшную ошибку, что не любит её, что я — единственная, кого он хочет.
«Я не думала, что ты способен так с нами поступить» — вот и всё, что я могла найти в ответ. Я повторяла это много раз. Больше у меня ничего не было.
Я взяла паузу в отношениях.
К лету 2015-го он сделал мне предложение.
Мне было двадцать пять. Я ответила «да».
Я хочу честно отчитаться за это решение, потому что в ретроспективе оно похоже на решение человека, мыслящего нетрезво, и в одном смысле так и есть. Но я ещё и мыслила с особой ясностью о том, чего хотела: я хотела того будущего, что строила. Хотела той жизни, что уже существовала — в предпросмотре — в Турции, в Грузии и в тех ночных разговорах через часовые пояса. Я верила, что брак создаст условия, при которых эта жизнь действительно сбудется.
Я верила, что, выбрав друг друга — официально и навсегда, — мы станем теми, кем были в Турции.
Я ошибалась. Но ошибка стала видна во всей полноте лишь тогда, когда мы начали этим жить.
П И С Ь М О М О Е М У С Ы Н У
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Свадьба, которой почти не было