Айгюн Алиева – Украденное время (страница 2)
Я пишу эту книгу потому, что молчание — самый жестокий приговор, какой только может вынести система. Норвежские суды отнимали детство моего сына у меня по частям — два часа здесь, три часа там, и всегда под надзором, всегда по чужому усмотрению, — пока от наших с ним отношений не осталось шестнадцать часов в год. Шестнадцать часов, чтобы быть матерью.
Это не книга о ненависти к Норвегии. Я встречала великодушных и порядочных норвежцев, вернувших мне веру в человеческую природу. Это книга о том, что происходит, когда подводят институты — когда бюрократическая машина решает, кто ты, ещё не узнав тебя, и затем тратит годы на то, чтобы доказать собственную правоту.
Некоторые имена я изменила. Но судебные документы, медицинские заключения и материалы дела, которые я цитирую, подлинны. Я перепроверяла их множество раз. События переданы так, как я их пережила, — насколько мне позволяют память и записи, которые мне дозволено было сохранить.
Я пишу это потому, что однажды мой сын вырастет и начнёт задавать вопросы. И я хочу, чтобы ответы уже были здесь — честные и полные, ждущие его.
Я пишу это ещё и для каждой женщины, что сидела в комнате, полной чужих людей, решавших её судьбу на языке, которого она не знает, и гадала, не привиделось ли ей то, что с ней сделали. Нет, тебе не привиделось. И ты была не одна.
ПРОЛОГ
Его тяжесть
Я помню точную тяжесть его тела у себя на руках.
Был час ночи, может быть, позже, когда мой сын явился в мир. В родильной палате стояла та особая тишина места, повидавшего слишком много и переставшего чему-либо удивляться, — мерцающий свет, усталость в самих стенах. Я дрожала: от холода, от изнеможения, от страха, которому ещё не знала названия.
Его обтёрли. И вложили мне в руки.
И дрожь прекратилась.
Он был крошечным — невозможно, до боли крошечным — и тёплым той теплотой, какой бывает только новая жизнь, изнутри наружу. У него были бледные, внимательные глаза отца и что-то в линии подбородка, что принадлежало только мне. Я смотрела на него и понимала, что никогда не видела ничего более совершенного.
«Мой маленький пират», — прошептала я.
От него пахло чем-то, чему я не могла подобрать имени, — сладким, чуть металлическим, древним. Я прижалась губами к его лбу, тёплому и невозможно мягкому, и впервые с приезда в Норвегию почувствовала, что я на своём месте. Я была его матерью. Это было просто. Это было всё.
Я не знала тогда, что через восемь недель сына заберут из-под моей опеки.
Я не знала, что через два года суд позволит мне видеться с ним шестнадцать часов за целый год.
Я не знала, что психолог, наблюдавший меня всего несколько месяцев, напишет в заключении, поданном в суд, что я «незрелая, эгоцентричная, упрямая и сосредоточенная на себе».
Я не знала, что система, созданная для защиты детей, будет с тихой бюрократической исправностью использована для того, чтобы разлучить ребёнка с единственным человеком, готовым ради него на всё.
Теперь я знаю всё это.
Это история о том, как я к этому пришла. Как я это пережила. И как, переживая, узнала кое-что о любви, о системах и об особой жестокости институтов, считающих себя добрыми.
Она начинается, как начинаются столь многие истории об утрате, — с надежды.
ЧАСТЬ I
Встреча и брак
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Норвежец из интернета
Мне было двадцать три, когда Севда заявила, что мне непременно нужно зайти на сайт знакомств, и моей первой реакцией было что-то среднее между весельем и вежливым презрением.
Я родилась и выросла в Баку, столице Азербайджана, — городе, выстроенном на противоречиях, зажатом между Каспием и Апшеронским полуостровом, между древним камнем и сталью со стеклом, между нефтяной экономикой, сделавшей горстку людей баснословно богатыми, и старыми кварталами, где до сих пор живут в домах старше самой независимости. Я была образованна. У меня была профессия. У меня имелось мнение почти обо всём, и я не особенно стеснялась его высказывать. И при этом, вопреки годам, во мне жила романтическая жилка, которую я по большей части прятала, — ведь романтизм в городе, где я росла, считался разновидностью наивности.
Втайне, упрямо, наивно я была романтиком.
Севда это знала. Севда знала обо мне всё. Она была из тех женщин, что наделены особым даром читать чужую внутреннюю погоду, и дружила со мной достаточно давно, чтобы понимать: под независимостью и резкими суждениями скрывается та, что тихо ждёт любви под стать величине своего внутреннего мира.
«Да это же недолго — зарегистрироваться, — сказала она, устроившись на родительском диване с той особой уверенностью человека, только что открывшего нечто, по его убеждению, способное изменить твою жизнь. — Не успеешь оглянуться, как всё готово».
«Я правда не из тех, кто сидит на сайтах знакомств, — ответила я. — Мне кажется, там почти все ненастоящие».
«Я тоже так думала. Пока не нашла своего». Она имела в виду Майка, американца, в которого влюблялась со скоростью международных часовых поясов. «Просто попробуй, ну?»
И я попробовала. Зарегистрировалась. Загрузила несколько фотографий — немного, потому что я никогда не была из тех, кто тратит уйму времени на конструирование публичного «я», — и ответила на анкету психологической совместимости с мягким скепсисом человека, не ждущего, что компьютер чем-то его удивит в выводах о его собственном характере.
Я удивилась.
За несколько дней пришли сообщения сразу с нескольких сторон. Итальянец. Бразилец. Норвежец. Каждый был по-своему интересен, но норвежец отличался так, что я не сразу смогла бы объяснить. Он не был самым эффектным в привычном смысле. Не писал самых витиеватых посланий. Но писал постоянно — по утрам, перед сменами на платформе, в перерывы, поздно ночью, когда в Норвегии было темно, а в Баку тихо. Он вплетал в разговор крошечные наблюдения: мысль о том, какой был свет в конкретный вторник; самоиронию по поводу собственной неловкости в сети; внезапную, без всякой подготовки, искреннюю нежность.
Его звали Оскар. Он был из маленького приморского городка на западном побережье Норвегии. Работал на нефтяных платформах — а значит, две недели был в отъезде и две дома, в чередующемся ритме, что определял весь уклад его жизни. Судя по фотографиям, высокий. С мальчишеской, чуть кривоватой улыбкой. Он задавал вопросы — настоящие вопросы, из тех, что выдают: спрашивающий действительно думал над предметом, прежде чем о нём заговорить.
В новогоднюю ночь 2012 года, посреди одной из наших ночных бесед, он спросил меня о том, что заставило меня замолчать.
«Ты вообще хочешь когда-нибудь детей?»
Это был необычный поворот. Мы говорили о политике, о путешествиях, о подробностях наших городов. Но в прямоте вопроса — в самом том, что он его задал, без обычных оговорок, — было что-то, что заставило меня ответить честно.
«Да, конечно. Мы ведь все этого хотим, разве нет?»
«Некоторые — нет, — сказал он. — Так сколько детей ты бы хотела?»
«Я хотела бы дочку, — ответила я. — И, может, ещё. Но сначала я бы хотела знать, что думает мой партнёр».
Повисла пауза. А потом он сказал то, что осталось со мной на годы, то, к чему я часто возвращалась в трудные годы, что последовали:
«Я думаю, у ребёнка должно быть двое родителей. У ребёнка — сто процентов прав. У матери и у отца — по сто процентов обязанностей».
Я сидела с этой фразой в тишине родительской бакинской квартиры. За окном Новый год приходил в город вспышками света и шума. А внутри я думала о человеке, которого никогда не видела, но который понимал — без всяких моих объяснений, — что родительство есть вопрос не прав, а ответственности.
В те первые месяцы он казался человеком, который говорит то, что думает.
Мне предстояли годы, чтобы выучить разницу между «казаться» и «быть».
Что я знаю теперь об устройстве сетевых романов — так это что они создают особенно соблазнительную иллюзию: иллюзию глубины без контекста. Ты знаешь, что человек говорит. Знаешь, как он складывает мысли на письме. Знаешь его взгляды на то, что он успел обдумать. И не знаешь ничего о том, каков он, когда устал, смущён, испуган или неправ и не способен это признать. Ничего о том, как он обращается с теми, кого ему больше незачем впечатлять.
Я знала Оскара как собрание ночных сообщений, и сообщения эти были прекрасны. Он был вдумчив, остроумен и искренне любопытен к моей жизни — так, что это казалось обращённым именно ко мне, а не к кому угодно. Он запоминал детали, которые я упоминала однажды и считала забытыми. Когда я описывала бакинский Старый город, его восьмивековые башни, каменные улочки, он задавал уточняющие вопросы, выдававшие, что он и вправду представил себе это место. Когда я говорила о работе, он расспрашивал с неподдельным интересом.
И ещё — а для меня это значило бесконечно много, ведь я выросла в культуре, где мужчины порой говорят о женщинах как о задачах, которые нужно решать, — он относился ко мне как к равной. Не как к проекту, не как к вызову, не как к добыче, которую нужно завоевать. Он говорил со мной так, как говорят с тем, чьи ум и суждения уважают.