Августин Ангелов – Фантастика 2025-166 (страница 127)

Несмотря на мою неучтивость, Слащев сказал спокойно:

— Надо вернуть ощущение гордости армейским командирам. Предлагаю переучредить офицерские звания. Одно это сразу поднимет боевой дух в войсках, значительно улучшит дисциплину и привлечет обратно в армию ценные кадры.

Я проговорил:

— Хм, возможно, что ваше предложение и целесообразное. Вот только, боюсь, бойцы из крестьян и рабочих не готовы пока правильно воспринять восстановление офицерства. Мы обязательно подумаем и над этим, но всему свое время. Я, конечно, сторонник реформ, но не с наскока же их проводить. Как раньше говорили: дорого яичко к Христову дню.

— Вот именно! Сейчас именно такой важный день! Снова над нашей страной нависла опасность. Мятежники лютуют, да и внешние враги не дремлют. И потому я считаю, что необходимо, как можно быстрее, не только восстановить офицерские звания, хотя бы в пику троцкистам, но и провести реабилитацию казачества! Тогда сразу можно будет задействовать против того же Шмидта большое количество казаков! Но, следует учесть, что для этих казаков нужно будет поддерживать железную дисциплину. Без дисциплины с ними никак невозможно. Знаете, Вячеслав Рудольфович, почему белые казаки проигрывали красным? А все из-за того, что их масса потеряла дисциплину, сделалась неустойчивой, индифферентной. У них не имелось никакой четкой цели. Низшее звено офицерства развращалось, наблюдая за поведением собственных начальников, занимаясь не только поборами и грабежами мирного населения, а и неприкрытым мародерством. И простые бойцы видели это все, беря дурной пример с командиров. Причем, с каждым днем примеры вышестоящие подавали все хуже. И вся Добровольческая армия белых, в конце концов, уже держалась не на воинской дисциплине, а на боязни быть убитыми красными. Я своими глазами видел, как военачальники отправляли награбленное целыми составами к себе домой. Глупцы, они не понимали, что красные расстреляют их только за одно это. Впрочем, поделом. Дошло до того, что казаки Шкуро не желали вступать в бой, поскольку каждый старался выполнять не боевую задачу, а сам ставил себе задачу защиты только награбленного добра, которое сам вез, перегружая лошадей тюками со скарбом, делая, таким образом, боевых коней обыкновенными вьючными животными, непригодными для сечи. Я же за подобные преступления карал смертной казнью, подписав больше сотни приговоров к повешению. Причем, больше половины для вот таких командиров, допускавших анархию, грабежи мирного населения, мародерство, воровство, трусость и дезертирство! Потому я и говорю вам, что честь и компетентность командиров — это самое главное, на чем держится весь армейский дух и дисциплина в войсках. Потому повысить престиж командования, вернув офицерские звания, просто необходимо! Разумеется, придется провести переаттестацию всего комсостава, но сейчас, по моему мнению, время для этого самое подходящее.

Слащев не врал. Он, на самом деле, не жалел ни своих, ни чужих, пытаясь насаждать справедливость, как он сам ее понимал. Если это вообще было возможно во время Гражданской, когда, как говорится, брат шел против брата. Тем не менее, в его словах, безусловно, имелась рациональная основа. Поэтому я выслушал его, больше ни разу не перебивая.

Глава 34

А Слащев, между тем, продолжал, сделав неожиданное признание:

— Я проникся уважением к вам, Вячеслав Рудольфович, потому что вижу, насколько быстро вы навели порядок в Москве, не допустив мятежа троцкистов в столице. А уж поверьте мне, что без организации порядка в тылу фронт не сможет воевать эффективно. Поскольку именно надежный тыл обеспечивает фронт всем необходимым. В этой связи я хорошо помню, как рушился фронт Белой армии во время отступления в Крым. Там скопилось множество беженцев, с которыми смешались дезертиры и криминальные личности. А власть бездействовала, закрывая глаза на творящиеся бесчинства, которые с каждым днем лишь нарастали. И вся эта масса беглецов от красных захлестнула Крым, распространяя панические настроения среди населения и грабя населенные пункты. А тыловые части, которые могли бы пресечь безобразия, не делали ничего по той банальной причине, что по несколько месяцев не получали денежного довольствия. Хотя Ставка его, надо сказать, выделяла. Но, по дороге оно разворовывалось, не доходя до адресатов. И я, помнится, тогда приказал задержать казначейские поезда, чтобы изъять наличность и раздать этим тыловикам, чтобы они постарались прекратить безобразия. Но, Деникин за это сделал мне строгий выговор, что мол, так поступать было противозаконно. И я тогда окончательно в Деникине разочаровался, потому что он настаивал на какой-то бумажной дисциплине, уже не существующей в реальности, ничего не делая для того, чтобы пресечь грабежи и укрепить тыл настоящей дисциплиной. А вскоре, когда в апреле двадцатого года Врангель принял командование, Деникин бежал на английском миноносце в Константинополь. И я Деникина больше не видел. Наверное, к лучшему, поскольку я до этого все-таки думал о нем лучше, видя в нем всего лишь заблуждавшегося человека, но не предателя. Своим же бегством он нанес страшный и непоправимый удар моральному духу всей Белой армии, оставшейся в Крыму. Увидев бегство Деникина, войска быстро теряли остатки дисциплины, бросая военное имущество и вооружение, дезертируя, собираясь в обычные банды, которые и не сопротивлялись приходу красных, объявляя себя классово близкими народными мстителями. Конец Белого движения был трагическим.

— Все это уже прошлое, — вставил я.

Слащев сверкнул глазами, страстно проговорив:

— Не скажите! Все эти уроки истории еще очень пригодятся. Главный вывод, который я сделал из них, заключается в том, что в вооруженной борьбе двойственности и разных мнений быть не должно. Если какой-то военачальник решил однажды сражаться, то он обязан идти до конца и биться до победы со всей силой. А если сражаться нет ни сил, ни умения, то лучше тогда вооруженную борьбу и не начинать. Или же просто честно признать собственную неспособность руководить войсками и застрелиться. А соглашательство, слабоволие и мягкотелость военачальника всегда приводят лишь к размягчению дисциплины в армии и к общественной слякоти в тылу, а заканчиваются таким предательством, которое и наблюдаем на примере Деникина. Так воевать нельзя. Потому я хочу спросить вас, Вячеслав Рудольфович, даете ли вы мне добро на то, чтобы пойти до конца?

— Что именно вы имеете в виду, Яков Александрович? — спросил я.

— Например, Вячеслав Рудольфович, я хотел бы услышать от вас, одобрите ли вы с моей стороны жесткие меры для наведения порядка и дисциплины, если обстоятельства того потребуют?

Просмотрев его личное дело перед нашим разговором, я знал, конечно, что за Слащевым закрепилось не только прозвище Крымский, но и Вешатель. И он, действительно, был скор на расправу. Потому сказал ему:

— Знаете, за последний месяц, несмотря на покушения на руководителей СССР и мятежи, ОГПУ резко снизило число расстрелянных. Мы теперь стараемся перевоспитывать трудом даже лютых политических врагов нашей власти, отправляя их на Соловки и в другие подобные места. Разумеется, я понимаю, что бывают обстоятельства, когда человеческую жизнь нужно отнять в назидание остальным. Но, я считаю, что все подобные решения должны быть строго выверенными, не допускающими ошибок. Красный и белый терроры остались в прошлом. Сейчас нам предстоит постепенно размыть эти цвета, чтобы сшить народ в единое целое заново, восстановив народное единение, создав некий плавильный котел, в котором растворятся национальности и разные политические подходы, а выработается единая советская нация и единая политическая линия, исключив, тем самым, почву для внутренних конфликтов ради дальнейшего развития Советского Союза. И потому прежде, чем кого-нибудь вешать или расстреливать, всегда сначала убеждайтесь, что перед вами отъявленный негодяй, не подлежащий перевоспитанию, и что нет иного выхода, кроме его ликвидации. Вы, Яков Александрович, достаточно опытный командир, чтобы отличить настоящего негодяя от человека, оступившегося по вине обстоятельств. Потому я не разрешаю вам применять смертную казнь в обычных случаях, но применять ее к отъявленным негодяям, чье негодяйство железно доказано, даю добро. Главное, чтобы вы действовали на благо нашей стране.

Он вздохнул с облегчением, сказав:

— Спасибо за доверие, Вячеслав Рудольфович! Признаюсь, ожидал услышать от вас нечто подобное, потому и напросился на эту встречу. Я, как человек военный, служу народу и считаю, что именно вы сейчас лучше всех из правительства способны на решительные действия ради возрождения величия нашей страны. И я готов поддерживать все ваши начинания…

Тут движение машины замедлилось. Вскоре она и совсем остановилась, а начальник моей охраны, включив переговорное устройство, установленное Шориным, объявил через динамик внутренней связи, что мы прибыли на место.

Застегнув телогрейку и поправив ушанку на голове, я открыл изнутри бронированную дверцу, которую тут же придержал снаружи начальник охраны, первым выбравшийся из машины. Следом за мной в темный морозный вечер из относительно теплого пространства салона автомобиля вышел и Слащев, одетый в новенькую шинель с нашитыми на ее воротнике малиновыми петлицами и в буденовку с большой красной звездой. На его боках, перетянутых наискось кожаными ремнями портупеи, висело оружие. Справа красовался маузер в большой деревянной кобуре, а слева зачем-то в ножнах висела шашка, хотя Слащев командовал пехотным корпусом, а не кавалерийским. Если бы он был врагом, то прикончить меня ему ничего не мешало. Я же и не подумал требовать от военного сдавать оружие перед нашей встречей. Впрочем, из нашей беседы я сделал вывод, что Слащев моим врагом точно не является. Напротив, он стремился заручиться моим расположением и поддержкой. Следовательно, я вполне могу рассчитывать на его лояльность, и это означало, что моя управленческая команда приросла еще одним специалистом в своем деле.