Августин Ангелов – Фантастика 2025-166 (страница 126)

Заглядывая им в глаза, я понимал, что рабочие все еще верят руководителям Советского Союза. И, даже несмотря на все трудности и ошибки, совершенные властями за десятилетие, прошедшее после революции, простые труженики все еще не растеряли решимость идти вперед к обещанной большевиками победе коммунизма. А мятеж внутри страны и враждебные происки Запада только сплотили их еще больше в решимости побеждать супостатов. И ни один из них не стремился избежать гибели ради защиты Советского Союза. Наоборот, каждый из этих добровольцев совершенно искренне готов был отдать жизнь за революционные идеалы.

Я не хотел, чтобы добровольцы окончательно замерзли и простудились, слушая длинные речи. А потому сказал коротко:

— Товарищи! От имени правительства СССР и от Чрезвычайного Комитета Государственной Безопасности благодарю вас за вашу решимость. И хочу вас заверить, что вместе мы, советские рабочие, крестьяне, инженеры, ученые, доктора, учителя, чекисты, военные, пионеры, комсомольцы и партия большевиков, сделаем все возможное, чтобы победить!

Профессор Шорин, который после деятельного участия в расследовании взрыва в ДК Железнодорожников официально получил должность моего заместителя по технической части, что-то переключил в большом ящике с электронным оборудованием, к которому тянулись провода. После чего динамики сначала издали громкий треск, а потом оттуда над Красной площадью зазвучала бодрая песня:

'Слушай, товарищ,

Война началася!

Бросай свое дело,

В поход собирайся!'

Глава 33

Обстановка накалялась. С фронтов поступали тревожные вести. Под натиском кавалерии Шмидта, неожиданно ударившей с марша на юг по замерзшему руслу Волги, оборона Саратова трещала по швам. А Буденный все никак не мог продвинуться к Нижнему Новгороду, несмотря на то, что ему в помощь Шапошников уже послал значительные резервы. Прочувствовав обстановку и учуяв послабления к военспецам со стороны нового органа власти, утвержденного мной ЧКГБ, бывший царский полковник и генерал Белого движения Яков Александрович Слащев попросился лично возглавить новый пехотный стрелковый корпус, собранный из добровольческих дивизий и включивший в себя: две Московских рабочих дивизии, одну — Тульскую, артиллерийский полк, два пулеметных батальона и батальон саперов, а также медицинский батальон, почти полностью состоящий из девушек-комсомолок Москвы и Тулы, которые приняли решение добровольно отправиться на передовую. Еще в новый корпус входила и особая разведывательно-диверсионная рота, набранная из пластунов и прочих хорошо обученных ветеранов царской армии с боевым опытом, которые тоже записались добровольцами, услышав весть, что корпусом командует бывший царский военачальник, имеющий авторитет полководца, проверенного на полях сражений.

Так что командиру Красного Добровольческого корпуса было, кем командовать. Получив новое назначение, Слащев воспрял духом. Преподавательская деятельность и работа в штабе его порядком утомили. Тем более, что штаб Красной Армии отправлял его вновь сформированный корпус не в распоряжение Буденного, а в качестве отдельного штабного резерва, задействованного ради подготовки и развития наступления на северном направлении. Задача корпусу Слащева ставилась не допустить прорыва троцкистов из Нижнего Новгорода в сторону Архангельска. Ведь в штабе уже знали о коварных планах англичан высадить там десант.

Что же касалось отношений Слащева с Буденным, то они давно складывались неважно. Буденного Слащев, мягко говоря, недолюбливал, считая недоучкой. После своего возвращения из Турции, куда он эвакуировался вместе с остатками войск Врангеля, воспользовавшись амнистией участникам Белого движения, которую в конце 1921 года объявил ВЦИК РСФСР, с 1922 года Слащев преподавал тактику на курсах «Выстрел», организованных ради повышения квалификации комсостава Красной Армии. И говорили, что уже тогда между Слащевым и Буденным произошел инцидент. Лекции Слащева курсанты слушали с особым вниманием, поскольку мнение генерала, который совсем недавно считался одним из лучших военачальников Белого движения, много значило для объективной оценки действий Красной Армии и ее командиров с той самой «другой стороны».

И все, конечно, понимали всю ценность подобного уникального опыта, которым обладал Слащев, что позволяло детально разобрать войсковые операции с обеих сторон, найти ошибки по обе стороны фронта и сделать верные выводы, чтобы не повторять подобные недочеты в будущих сражениях. Хотя бывало, что Яков Александрович на занятиях забывался, позволяя себе излишнюю язвительность и насмешки по отношению к видным красным командирам. Якобы, когда Слащев решил высмеять Буденного, разбирая его ошибки в ходе проведения неудачной военной компании в Польше во время недавней войны, Семен Михайлович, не выдержав критики, выхватил «Наган», выстрелив несколько раз в сторону преподавателя, но не попав. На что Слащев спокойно сказал ему: «Вот видите, стреляете вы неточно. И воюете так же, поскольку недостаточно обучены».

Признаться, для меня стало неожиданностью, что этот самый Слащев, перед отправкой своего корпуса по железной дороге, попросил меня о личной встрече. По телефону он мне сразу сказал, что немедленно хочет переговорить со мной перед отъездом на фронт наедине об очень важных аспектах армейской организации, которые могут позволить быстро изменить обстановку в нашу пользу, особо подчеркнув, что разговор предстоит совершенно секретный, а потому необходимо встретиться лично. Не скажу, что я опасался этого человека, но о его личности ходили самые разные слухи, противоречащие друг другу и находящие отражение в многочисленных рапортах чекистов, подшитых в личном деле. Ведь секретное наблюдение за Слащевым велось постоянно с того самого момента, как Дзержинский лично встретил его в Севастополе после возвращения из эмиграции.

Докладные записки чекистов начальству оказались очень разными. Кто-то считал Слащева настоящим патриотом Отечества, для которого имеет значение лишь благо России. Кто-то пытался доказать, что он обыкновенный предатель и приспособленец, предавший белых сразу, как только они проиграли. Кто-то подозревал, что он все-таки скрытый шпион, хитро подброшенный с помощью тайной операции британской разведки самому Дзержинскому и сумевший втереться в доверие к большевикам с помощью публичного предательства и порицания Белого движения. Но большинство сотрудников ГПУ просто констатировали в своих донесениях, что Слащев — это вспыльчивый, самолюбивый, несдержанный в высказываниях неуступчивый пьяница со скверным характером, который, вдобавок к спиртным напиткам употребляет еще и кокаин. Но, тем не менее, все авторы рапортов сходились во мнении, что Яков весьма умен и, несмотря на все свои пагубные привычки, в связях с контрреволюционным подпольем и иностранной агентурой не замечен, остроту ума сохраняет, весьма успешно до недавнего времени занимаясь преподавательской деятельностью и изысканиями в военной науке.

Принимать Слащева в своем кабинете мне было в тот день некогда, поскольку я посчитал необходимым выступить еще и перед войсками, собравшимися на вокзальной площади. А потому нашел время для этого разговора по дороге, забрав командира Красного Добровольческого корпуса прямо от штаба. Разговор происходил на заднем диване моей служебной машины, оснащенной к этому времени уже не только броневой перегородкой между передними и задними сидениями, но и настоящей бронированной капсулой со смотровыми прорезями вместо окон, способной выдержать винтовочные выстрелы и защитить от разлета осколков. По моему приказу изнутри была сделана и специальная обивка, чтобы осколки брони при обстреле не летели в пассажиров. Она же глушила звуки. Так что шофер и охранник, сидящие спереди, не могли подслушать наш разговор.

В назначенное время Слащев уже дожидался возле ограды здания главного штаба, как мы и условились с ним по телефону. Профессор Шорин оснастил мою машину радиоаппаратурой. И теперь я мог легко передавать команды своему кортежу, даже не открывая форточку, чтобы крикнуть что-то шоферу и начальнику охраны, который сидел рядом с ним. Колонна из трех машин и броневика остановилась по моему приказу. И я изнутри распахнул дверь перед сухощавым военным. До этого Слащева мне доводилось видеть в штабе у Шапошникова, но близко с ним я никогда не общался. А тут пришлось. Человек передо мной предстал, конечно, весьма непростой, но я все-таки готов был выслушать предложения Якова Александровича, хотя и не знал, в чем именно они заключались.

А он протиснулся внутрь машины, поздоровавшись, дыхнул на меня перегаром и начал издалека:

— Я, Вячеслав Рудольфович, всегда и всем говорю, что нашу армию, хоть белую, хоть красную, губят внутренние враги: глупость командиров, необученность бойцов, взяточничество, воровство и пьянство!

— Как я понимаю, к последнему и вы весьма неравнодушны, — заметил я, демонстративно понюхав воздух, выдыхаемый Слащевым.

Яков потупился, но сказал самокритично:

— Да, люблю выпить, скрывать не буду, но стараюсь всеми силами бороться с вредной привычкой…

Я перебил:

— Ладно, оставим это. Давайте лучше к делу, комкор. Время дорого. Что вы хотели мне предложить?