АВ Романов – Музы светлого Дома изящной словесности (страница 5)
– Вы чего, мужики, охренели?! Зачем дерётесь?
– А ты сам не охренел? – вспылил негр. – Зачем девочку испугал?
И он замахнулся, как будто желая ещё раз ударить парня. Тот вжал голову в плечи, но ответил достаточно нагло:
– Кто кого пугал? Я пошутить хотел. Прикольно же – выскакивает вдруг на тебя Злой Овощ…
– Пошутить! – возмутилась Лёля. – Да я от страха чуть не описалась! Ой… Извините.
– Вот, – сказал негр и ещё раз замахнулся.
– Так, – строго сказала Серафима. – Ты кто? Автор? Новенький?
– Конечно, – ответил парень. – Джером К. Джером. Писатель.
– Кто это там Джером?! – громыхнул сзади голос Аделаиды. – Ты-ы?! Ты себя в зеркале видел, чучело малиновое?
Парень бросил на Аделаиду затравленный взгляд снизу вверх, впечатлился, видимо, и, изменив голос с мальчишеского на взрослый бархатный баритон, сказал рассудительно и солидно:
– Ваша правда, мадам. Я хотел сказать, что свой псевдоним я придумал по аналогии с известным писателем. Он – Джером К. Джером. Я – Чувак К. Чувак. Не более.
– Хороший псевдоним, – тихо-тихо оценила Валентина Ивановна.
– Новенький? – настойчиво повторила свой вопрос Серафима.
– Да, – подтвердил парень. – Ничего в вашем Доме ещё не знаю.
– Понятно, – задумалась Серафима. – Здесь у нас так себя не ведут. Извините, Лёля. Извини, Лулу. Это недоразумение. Он будет наказан.
– Всё понятно, – сказала Лёля. – Мы пойдём?
– За что? – с недоумением опять мальчишеским голосом завопил парнишка. – Напали, избили, наказать хотят…
– Прокрастинация на недельку? – с надеждой злорадно спросила Аделаида.
Серафима хотела уже согласиться с ней, но вдруг заметила Вита. Он шёл к Приёмной творца. Вид у него был решительный и серьёзный.
– Конечно, идите, Лёля, – мягко сказала она. – Вам надо о многом поговорить. Извините ещё раз. Подобного больше не повторится.
– Ага, – согласилась Лёля.
Она уже успокоилась, взяла огромного негра за руку, и они пошли прочь.
– Ты всегда будешь меня защищать? – слышался её голос…
– Как наказывать будем? – поинтересовалась Аделаида.
А Серафима, наблюдая за Витом и одновременно делая вид, что не заметила его, вдруг подумала, что ей надоело быть жёсткой. «Я поступаю неправильно», – осудила она себя и сказала, обращаясь к связанному юноше:
– Ты понял, что нельзя так себя вести? Пообещай, что больше не будешь.
– Обещаю, – с готовностью сказал парень, – что больше не буду наряжаться Злым Овощем и напрыгивать на людей.
– Хорошо. Ухрюп-яга, развяжи его. Тебя тут спрашивали, кстати.
– Да, – выступила вперёд Валентина Ивановна. – Это опять я, Ухрюп-яга. Вы обещали помочь. Посоветовать.
– Помогу, доча, помогу, раз обещал, – произнёс Муз, распутывая верёвки.
– Я свободен? – Чувак К. Чувак встряхнулся.
Вит остановился недалеко от их компании и чего-то ждал. Серафима по-прежнему делала вид, что она его не заметила.
– Абсолютно, – процедила она.
– Жаль! – высказалась Аделаида, уходя в дом.
Серафима тоже начала подниматься по ступенькам.
– Так вы, Валентина Ивановна, – спросила она у пожилой писательницы, – злодейство вместе с Ухрюп-ягой задумали?
– Никакого злодейства, доча, – заверил её Ухрюп-яга.
– Да, – подтвердила и писательница. – Мне просто нужна творческая консультация.
Они, тихо переговариваясь, пошли по направлению к Авторской площади, рифмобару, Доброму скверу, другим развлечениям для авторов и их Муз.
– А тут прикольно, – заявил освобождённый парень. – Избили, связали, а ничего не болит. И рубашку порвали, а она уже целая.
И он аккуратно заправил в штаны свою ярко-малиновую рубашку.
– Зато душевная боль у нас настоящая, – заметила Серафима, уходя в дом вслед за Аделаидой.
Вит остался стоять на месте.
Зайдя в помещение, Серафима спросила у Аделаиды:
– Чего они задумали, как ты считаешь? Ухрюп-яга и Валентина. Заинтриговали. Что может их объединять? Зачем он ей нужен?
– Ну а что, если ей надоело писать сказки, – предположила Аделаида. – Задумала она совсем другую историю. Про то, например, как влюбился злой волк в бабу Ягу и захотел угостить её шашлыком из трёх поросят. С чесноком, ежевикой и специями. И нужна ему для этого одолень-трава, чтобы папашу поросят, здоровенного кабана-людоеда победить. Взял он доброго коня, три мешка овса, старину Кощея и пошёл к Хохочущему болоту, где эту траву жаба-царевна-змея охраняет. А Кощей-то наш был не только любитель кофе и пиццы, но и из арбалета пострелять мастак. Вот и выпало ему целовать царевну…
– Ты серьёзно? – озадачилась Серафима. – И ради создания этого шедевра она решила вместо Бабы Маши объединиться с Ухрюп-ягой?
– Да не знаю я, – созналась Аделаида. – Выдумываю. Тоскливо просто. Вдохновить хочу кого-нибудь.
– Согласна, – печально подтвердила Серафима и начала движение в сторону кабинета с творец-машиной.
– Кто следующий? – громко спросила Аделаида.
– Я.
Голос ожидаемо показался Серафиме очень-очень знакомым. Она обернулась.
– Опять? Ты?!
– Я, – виновато подтвердил Вит Волков, нарисовавшись в дверном проёме. – Я позже должен был подойти, но со мной очередью поменялись.
– Хотите подать заявку? – глядя прямо ему в глаза, спросила Серафима.
Она отчаянно вслушивалась в себя – что он задумал, зачем пришёл? Неужели Серафима поверила словам, что она его Муза? Творец против, но этот автор ей так отчаянно симпатичен… И он – чёрт…
Вит сопел, но молчал.
– Проходите в кабинет, – пригласила Серафима.
Развернулась сама и пошла, громко стуча каблуками по деревянному полу. Вот точно таким же был звук её шагов и тогда…
…тогда, когда она давным-давно, устав от ожидания, сама пришла на приём к творцу. Музы обычно приходили к нему вместе с авторами. Очень редко Муза приходит одна.
Она устала ждать. Один писатель умер, другой – спился, третий оказался обманщиком. А Серафима честно ждала своего автора… Единственного. Которому нужна она и только она. Но такого автора, наверное, нет на свете. Но кому это знать, как не творцу? Она много времени провела в келье, но ей надоело ждать. Устала! Она – Муза! Её призвание – вдохновлять. Пусть ей назначат автора. Любого…
Творец откликнулся немедленно:
Серафима даже задохнулась от негодования. Это было хамство. Всем известно, что у светлых Муз творческая жизнь является также и личной. Об этом никто никогда не говорит, это подразумевается, как само собой разумеющееся. Или творец намекает, что она нарушила табу, запятнала себя, смешала личную жизнь с творческой? Да, она виновата! Она пожалела этого дурака, который оказался даже не автором, а, скорее, скульптором. Да, она уступила, сжалилась, поверила красивым словам и красивым, вроде бы как, поступкам… Но она ни о чём не жалеет! Теперь она знает, что с появлением личной жизни у Муз вырастают крылья. Конечно, их никто не видит. Но они чувствуются. Потому что вдохновение, которое отныне может подарить Серафима, стало качественно иным… Это не может быть никому не нужно!
Она хотела так и написать: