Атолий Ан – Просвещение в потёмках (страница 3)

— Это чтоб не забрал никто, — пояснил он. — Упырь-то, он завсегда след молока и крови чует. Тут по-дедовски надо. А инструмент ваш, барин, здесь не поможет.

Штерн перебирал в голове подходящие ученые термины для вразумления мужика, но доктор жестом осек его. Только время попусту тратить.

Обход продолжался. Людей встречали не много. Авдотья к младенцу пришельцев не пустила. Только сильнее прижала к груди, а потом и вовсе скрылась за дверью своей избы. Две бабы у сухого колодца, поведали новоприбывшим давнее местное поверие, «Про Молчана - упыря».

Деревня жила своей жизнью, в которую их, носителей света, попросту отказывались впускать.

Ничего необычного, только сказки, слухи и суеверия. Но необъяснимая тревога лишь нарастала.

Смеркалось стремительно, будто кто-то прикрывал небо гигантской заслонкой. У последнего дома, где, судя по всему, начиналась болотная местность, туман был особенно густ. Дорогу ученым преградил взъерошенный парень с выпученными глазами. Он тяжело дышал, от него разило перегаром и лошадиным потом.

— Там, на бугре, — зашептал он, хватая Штерна за лацкан, — там огонь горел синий. Я видал. Пошел с фонарем, а он — раз! — и рассыпался по кустам, да к старой могилке. А на ней земля-то как вскипела! Шевелится, господа хорошие! Пойдёмте, я покажу!

Ученые переглянулись. Штерн пытался заговорить, но слова застряли в горле. Ведь с холма, куда указывал парень, впрямь тянуло ледяным смрадом свежеразрытой могилы. И в этом запахе, в этом гнилом тумане, в этой безумной, животной тишине Губернский город показался им обоим чем-то невероятно далеким, игрушечным и нереальным. Здесь же, все ощущалось настоящим. И теперь возможно было поверить в любую сказку.

КРЫСОБОЙ

Парацельс почуял первым, заскулив — тонко, почти беззвучно, одним носовым свистом. Шерсть на загривке поднялась частоколом еще до того, как туман впереди сгустился в человеческую фигуру.

Из молочной пелены, опираясь на суковатую палку, вышел старик. Он был преклонных лет, но движения были уверенные, бодрые. На темном лице, словно его коптили над торфяным дымом, белела седая, окладистая борода, в которой запутались хлебные крошки. Одет был не в зипун, как прочие, а в долгополый кафтан старинного покроя, мышиного оттенка. Глаза — светлые, выцветшие до прозрачности, и глядели они не на приезжих, а словно сквозь них, в некую точку за горизонтом.

— Будет тебе, псина ученая, — произнес незнакомец неожиданно глубоким, без старческой дрожи голосом. — Не вой. Я пока живой.

Цельс смолк мгновенно. Просто перестал издавать звуки и замер, будто аршин проглотил. Только ноздри ходили ходуном, втягивая запах.

— Магистр Штерн, ежели не ошибаюсь? — старик чуть склонил голову набок, и в этом движении было что-то птичье. — И доктор медицины Вельский.

— Все так. — машинально ответил Ефим Карлович.

— Ждали-с. Сорока на хвосте принесла, что едут к нам разумные люди. А я тут за разумного и числюсь. Дед Михей, старейшина здешний. Прошу в дом, господа.

— Могу я узнать ваше полное имя? — поинтересовался Аркадий Петрович.

— Михаил Севостьянович Борзый. Ежели будет угодно. Негоже ученым беседовать на пороге. А ты, Елисей — он посмотрел на парня — иди и проспись хорошенько!

Староста развернулся, не дожидаясь ответа, и застучал палкой по утоптанной земле. Перечить его словам было невозможно — старик, казалось, просто констатировал неизбежное. Штерн и Вельский переглянулись и двинулись следом. Цельс пошел последним, опустив голову и прижимаясь боком к ноге хозяина. Елисей с безумным взглядом стоял в одиночестве, окутанный туманом.

---

Изба старейшины стояла на отшибе, чуть на взгорке. Не покосившаяся, как соседние, а крепкая, ладно срубленная, но с одной странностью: в дверь был вбит ржавый кованный гвоздь. Над окнами — пучки зверобоя и чертополоха, перевязанные красной суровой ниткой. Магистр хмыкнул в усы: «Суеверие дикое», — но хмыкнул тихо, почти про себя.

Внутри было неожиданно чисто и тепло. Пахло сушеными травами, воском и чем-то еще — терпким, смолистым, лекарственным. У стены — горка с глиняной посудой, на столе — медный самовар, уже потухший, и три щербатые чашки, расставленные загодя. Словно и впрямь ждали. У печи, на лавке — стопка старых книг. Аркадий Петрович скосил глаза: Четьи-Минеи, травник в кожаном переплете, какой-то рукописный свиток.

— Садитесь, господа хорошие. Сейчас взвару налью. С холода-то самое оно.

Дед Михей двигался неторопливо, но без суетливости дряхлого человека. Разлил по чашкам темный, пахнущий вишневым листом и медом взвар. Цельс, не сводя глаз со старика, улегся у ног Ефима Карловича, положил морду на лапы и тяжело вздохнул — не расслабленно, а обреченно, словно смирился с тем, что отсюда не уйти.

— Благодарим за гостеприимство — попытался начать разговор Штерн.

Старик, словно не услышав:

— Странно у нас, господа ученые, — начал старейшина, усаживаясь напротив и обхватывая чашку узловатыми пальцами. — Вы уж не серчайте, что не встретили с караваем. Народ у нас теперь... дикий стал. Боится. А вам, я так понимаю, велено нас просветить? Науки показать? Показали уже?

Он усмехнулся в седую бороду, и улыбка эта вышла не веселой, а понимающей.

— Показали, — сухо ответил Вельский. — Молоко с кровью. Младенец меченый, синие огни на погосте. Еще упыри.

— Ага. Значит, полный набор, — дед Михей отхлебнул взвару. — Вот об этом я и толкую. Вы, господа, думаете: дичь, мракобесие, бабьи сказки. А я вам так скажу: я, старый, в ваших науках ни бельмеса не смыслю. Но я тут живу шестьдесят первый год. И кое-что понять успел. Хотите — расскажу, как оно у нас на самом-то деле?

Он не спрашивал разрешения. Он просто сделал паузу, чтобы набить трубку — длинную, с обкусанным мундштуком. Закурил. И начал говорить.

— Вы про упырей да ведьм, поди, наслушались уже. Так вот — нет у нас здесь ни тех, ни других. В том смысле, как вы их понимаете — баба на помеле да мертвяк с клыками. Враки это. А есть у нас... как бы вам объяснить... нарушение естества. Вот вы, доктор, тело человеческое знаете. Что бывает, когда кровь не туда течет? Закупорка. Воспаление. Антонов огонь. Так?

Вельский кивнул, невольно поданный вперед.

— Так и тут. Только не в теле — в земле. Земля у нас, господа хорошие, непростая. Есть в ней что-то... лишнее. Лишняя сила. Она течет, как подземная река, и где застаивается — там начинается непорядок. Коза кровью доится не потому, что ее ведьма сосет, а потому что трава такая выросла на той силе. Дети со знаком зверя не от беса, а от того, что зачаты в неправильную ночь на неправильном месте. А синие огни на бугре... — он затянулся, и огонек трубки на миг осветил его лицо снизу, сделав похожим на старую икону, — ...это сама земля дышит. Выдыхает то, что накопила. Все зло мирское.

Он сделал паузу, стряхивая пепел в глиняную плошку.

— Я тут, почитай, главный лекарь. Не такой, как вы. По-вашему — знахарь, шарлатан. Но помогаю. Почему? Потому что я не с болезнью борюсь, я с этой самой силой договариваюсь. Где отвести, где успокоить, где задобрить. Это, господа, если на ваш лад переложить — вроде мелиорации. Осушение болот. Только болота у нас не водные, а, почитай, духовные. Хотя и иные имеются.

Штерн хотел возразить, но Аркадий Петрович его опередил:

— Вы говорите о подземных водах в метафорическом смысле или предполагаете некое реальное геологическое излучение? — голос доктора звучал сухо, но цепко.

Дед Михей пожевал губами.

— Экий вы скорый. Я ж говорю — не смыслю я в ваших словах. Но вот вам факт, доктор. В позапрошлом годе землемеры из губернии приезжали. С приборами. Компас у них тут с ума сошел — стрелка вертелась волчком. Один господин сказал: «Магнитная аномалия». Другой — «Подземная руда». Третий просто перекрестился и уехал до срока. А я вам скажу: и руда, и аномалия, и еще кое-что третье, чему в ваших книжках названия пока не придумали. Оно здесь было всегда. И до нас было, и после нас останется.

Старейшина вдруг перевел взгляд на Цельса. Пёс, почуяв внимание, поднял голову и тихо зарычал — глухо, утробно, без злобы, но с явным предупреждением.

— Вот, глядите. Собачка ваша ученая. Сколько слов знает? Двадцать? Тридцать? А то, что здесь разлито, она чует безо всяких слов. И сказать вам хочет, да не может. А я — могу. Только вы слушать не желаете.

Повисла тяжелая тишина. Взвар остывал в чашках. Самовар тихо, по-стариковски, вздохнул, выпуская остатки пара. За окнами окончательно стемнело.

Не в силах более сдерживаться доктор Вельский выпалил:

— Чушь! — хотя голос его дрогнул. — Молоко ваше порченное - это мастит. Обыкновенное воспаление вымени. От антисанитарии. Огни на погосте - болотные газы и фосфоресценция гниющих пней. У младенца просто родимое пятно! И мы с Ефимом Карловичем понимаем все это, даже еще не вдаваясь в детали!

— Я к чему вас позвал, господа просветители, — дед Михей подался вперед, словно не услышав сказанное и голос его упал до шепота. — Вы завтра начнете народ собирать, лекции читать, опыты показывать. Это дело хорошее. Я не против. Но я вас Христом-Богом прошу: не говорите им, что ничего нет. Не говорите, что все это — мракобесие и фантазия. Потому что оно — есть. И если человек про это забудет совсем — оно обидится. И придет за ним. Уже приходило.