Атолий Ан – Просвещение в потёмках (страница 2)

Последнее слово он произнес с таким выражением, словно оно жгло ему язык.

— Ваше превосходительство, — осторожно начал Вельский, — ведьмы, как известно, существуют только в воображении темных крестьян и в сказках господина Гофмана.

Губернатор смерил его взглядом, затем поднялся, прошёлся по кабинету, остановился у окна.

— В свете новых веяний, доктор, я намерен снарядить в Глухой лог просветительскую экспедицию. С научными целями. Пусть в столице увидят: губерния не только устраняет последствия, но и борется с корнем зла — с невежеством.

Аркадий Петрович молчал. Губернатор расценил его молчание по-своему.

— Ежели там просто дурость и суеверие — вразумите. Ежели хуже... — он замялся. — Ежели хуже, то примените власть. С вами поедет еще один. Ученый немец. Он при Министерстве народного просвещения состоит, собирает обряды и обычаи. Ему поручено задокументировать сию дикость для потомков. Выезжаете послезавтра.

---

Ефим Карлович Штерн верил в науку так же истово, как его отец-пастор верил в Лютера.

Он родился в Дерпте, в семье остзейских немцев, где на полках стояли тома Гете и Канта, а по воскресеньям читали Библию на двух языках. С детства маленький Ефимка проявлял склонность к систематизации: он коллекционировал засушенных жуков, раскладывал их по коробочкам и подписывал латинские названия каллиграфическим почерком. К пятнадцати годам его гербарий насчитывал триста видов, а к двадцати — он опубликовал первую научную статью «О брачных обрядах вотяков Вятской губернии», которая вызвала живой интерес в академических кругах.

В неполные тридцать пять лет Ефим Карлович, изменив вектор своих устремлений, носил почётное звание магистра натуральной философии.

Значительная часть его сознательной жизни была посвящена одной великой миссии: развенчать суеверия. Это способствовало частым переездам и непростому, в свое время, решению, покинуть Петербург.

Штерн был убежден: все странное и мистическое имеет рациональное объяснение. Лешие — это отшельники, поселившиеся в лесу и принятые пьяным крестьянином за персонажа сказок. Домовые — скрип рассыхающихся половиц и мышиная возня. Ведьмы — несчастные старухи, страдающие эпилепсией или эрготизмом, которых темные односельчане обвиняют в порче.

Он видел в этом не просто научный интерес, но почти религиозное служение. Суеверие, по мнению Штерна, было корнем всех зол: из-за него жгли книги, пытали еретиков, травили знахарок и тормозили прогресс. Он мечтал написать труд, который станет для русских крестьян тем же, чем стала «Энциклопедия» Дидро для французских буржуа, — факелом, разгоняющим мрак.

Когда ему предложили поехать в Глухой лог, он согласился немедленно.

---

— Это великолепный материал! — сказал он доктору. — Изолированная община, минимум контактов с внешним миром, сохранение архаических верований. Мы сможем наблюдать живое язычество в естественной среде!

— Мы сможем наблюдать, как мужики пьют сивуху и бьют баб, — сухо ответил Вельский.

— Остальное — плод их воображения, разогретого алкоголем.

— Вы циник, Аркадий Петрович.

— Я врач.

Штерн, придерживая руками три саквояжа с самым, по его мнению, необходимым, с интересом смотрел в окно возка.

— Любопытно, — пробормотал магистр, поправляя на носу запотевшие очки. — Листва сухая в ноябре, после недели дождей. Это противоречит элементарным законам ботаники. Влага должна была запустить процесс гниения, но мы наблюдаем...

— Ефим Карлович, — перебил Вельский, не отрывая взгляда от окна. — Помолчите.

Лес по обе стороны дороги становился гуще и темнее. Деревья стояли так плотно, что меж стволами не могло протиснуться и дитя. Их ветви сплетались над дорогой, образуя живой туннель, и свет ноябрьского солнца, и без того тусклый, почти не проникал сквозь эту кровлю. В возке стало темно и холодно.

Но они увидели...

На обочине, там, где дорога делала крутой изгиб, на одинокой голой еле была прикреплена доска. Надпись на ней гласила: «Спасайте свои души».

— Притормози, — приказал Штерн ямщику.

— Не, барин, — тот перекрестился и стегнул лошадей. — Не остановлю. Нечего тут глядеть.

— Я сказал — стой!

Но возок уже пронесся мимо. Магистр успел обернуться и посмотреть в заднее окно.

Штерн моргнул. Деревянной таблички не было. Он наблюдал только лес.

— Вы видели? — спросил он, поворачиваясь к Вельскому.

— Что? — доктор оторвался от записей. — для нас это не представляет интереса. Давайте не будем искать сакральный смысл там, где его нет.

Дальше попутчики долго молчали.

---

Колокольчик под дугой смолк раньше, чем показалась околица — словно подавился собственным медным язычком. Возок, просевший в осеннюю грязь по самые ступицы, встал. Вокруг, насколько хватало глаз, стлался туман — не тот, легкий городской, что тает к полудню, а плотный, желтоватый, пахнущий мокрой овчиной и торфяным дымом.

Первым на землю спрыгнул не Аркадий Петрович и не магистр Штерн, а пёс — крупный, поджарый ризеншнауцер с умными глазами-бусинами и жесткой, как проволока, шерстью цвета угля со смолью. Звали его Парацельс, но по-домашнему — просто Цельс. Подарок кёнигсбергского коллеги, он был выучен не только подавать лапу и ходить рядом без поводка, но и, по уверению дарителя, «чувствовать натуру». Ефим Карлович в мистику не верил, но привычке доверять звериному чутью не изменял. Цельс, всегда игривый, сейчас стоял, натянув поводок до звона, и не рычал, не лаял — он молча скалился в пустоту, а холка его топорщилась гребнем.

— Не встречают, — констатировал доктор, поправляя очки.

Он и здесь, посреди безмолвных бревенчатых срубов, выглядел так, будто сидит в анатомическом театре. Его саквояж с инструментами тихо звякнул, когда он спрыгнул на землю. Спутник его спрятал озябшие руки в рукава шинели, не выпуская поводка собаки.

Они прибыли сюда «для просвещения умов, закостеневших в суеверии», как значилось в подорожной. Губернатор Аранчеев, по велению высшей власти наказал нести свет наук в самые дремучие углы империи. Деревня Глухой лог была именно таким углом.

— Самостоятельный обход, — хмыкнул Штерн, глядя на пустую улицу. Ни старухи с поклоном, ни старосты с хлебом-солью. Только ставни, закрытые изнутри, несмотря на будний день.

Ученые мужи двинулись вглубь деревни. Звук их шагов — чавканье грязи и хруст жухлой травы — казался здесь святотатственно громким. Тишина звенела, лишь изредка ее разрезал далекий, надсадный крик скотины. Цельс же вел себя странно: он не обнюхивал углы, не метил плетни, как делал в любой незнакомой местности. Он жался к ученому и временами тихо, утробно гудел — так гудят собаки на покойника в доме.

Первая, кого они увидели — старуха в черном плате, сидящая на завалинке. Она не пряла, не шила. Только сидела, сложив руки на коленях, и смотрела перед собой. Глаза у нее были белесые, как у вареной рыбы. Пес немедленно сел, будто наткнулся на невидимую стену, и замер истуканом.

— Здравствуй, матушка, — бодро начал Штерн. — Мы — ученые люди из Губернского города...

Старуха медленно перевела взгляд с магистра на пса. Ее глаза чуть расширились, и впервые в них промелькнуло что-то похожее на проблеск жизни.

— Ученая собака? — прошамкала она с неожиданным интересом. — Циркач, что ли? Плясать умеет?

— Это ассистент-зоологический, — сухо пояснил доктор. — Помощник в научных изысканиях.

Старуха вдруг подалась вперед всем телом, впилась пальцами в колени и зашептала быстро, с присвистом:

— Собачка-то, она ведь чует, да? Чует оно самое? Пусть она на дитё Авдотьино поглядит... У нее ж, у собачки твоей, глаз-то нечеловеческий. Она увидит, есть ли в нем бес. Так, как им он мечен.

Цельс заскулил — тонко, жалобно, совсем не по-сторожевому. Попятился, натягивая поводок. Ефиму Карловичу стоило усилий удержать его на месте.

— Матушка, — более сдержанно продолжил магистр Штерн. — Мы — ученые люди из центра. Прибыли рассказать вам об устройстве мира, о том, что гром — не колесница Ильи-пророка, а электрическая сила...

Старуха медленно, как заводная кукла, повернула голову.

— Электрическая... — прошамкала она беззубым ртом. — Все это - порождение нечистой. Сказывали, в ту ночь, когда сын мельника, Молчан, сговорился с бесом, вырезав всю захаровскую семью, гроза была... И ведь электрическая.

Она засмеялась тихо, безрадостно, затем снова уставилась в пустоту.

Просветительский пыл Ефима Карловича мгновенно увял, сменившись холодком вдоль позвоночника.

Аркадий Петрович между тем застыл у покосившегося хлева. Из щели через жерди на него смотрел звериный глаз — желтый, с прямоугольным зрачком. Коза забилась вглубь стойла, жалобно блея. Рядом стоял мужик с деревянным ведром.

— Что с ней? — спросил доктор, кивая на скотину.

— Да ничего, барин, — мужик отвел взгляд.

— Болеет?

Он нехотя наклонил ведро. В сумерках белая жидкость в нем отливала алым. Молоко с кровью. Сгустки плавали на поверхности, похожие на лепестки мака. Мужик перекрестился щепотью наоборот, слева направо, и быстрым шепотом добавил, глядя куда-то за плечо доктора:

— К ведьме на двор зашла скотинка-то. Ночью. Сосет ее кто-то. Сосет, стало быть, пока не уснет. А утречком — глядь, вымя в кровище.

Вельский, с нескрываемой скукой, сунул руку в саквояж за ланцетом, но мужик отшатнулся от серебра, как черт от ладана. Он схватил ведро с кровавым молоком и выплеснул его на порог.