Ася Поветьева – «Амелия: звезда над Ксанти» (страница 2)

Ближе к вечеру, уставшие и переполненные эмоциями, они добрели до берега моря. Солнце медленно тонуло в Эгейском море, окрашивая небо в оттенки расплавленного золота и сиреневых чернил. Волны лениво лизали песок, шипя и отступая.

Амелия скинула сандалии и вошла в воду. Тёплая, густая, она обняла её щиколотки, словно уговаривая остаться. Лавандовое платье намокло по краю, но ей было всё равно. Марко стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы, и смотрел не на закат, а на неё.

— Завтра я уеду, — сказала Амелия, и голос её прозвучал глухо, будто сквозь толщу воды. Она смотрела на горизонт, где море встречалось с небом. — Странно. Я всю жизнь мечтала вырваться отсюда, а теперь… мне кажется, я оставляю здесь половину себя.

Марко шагнул ближе, и вода сомкнулась вокруг его кед.

— Ты не оставляешь, — сказал он тихо. — Ты забираешь это с собой. Все наши дурацкие приключения, ночные разговоры на крыше, тот раз, когда ты упала в крапиву, пытаясь нарисовать закат…

Амелия фыркнула, но улыбка вышла грустной.

— Я была такой глупой.

— Ты была собой, — поправил он.

Она повернулась к нему лицом. В сумеречном свете его глаза казались почти чёрными, а в обычно смешливом взгляде застыло что-то взрослое и серьёзное, чего она раньше не замечала.

— Марко, — её голос дрогнул. — Обещай мне кое-что.

— Всё что угодно.

— Обещай, что не забудешь меня.

Он моргнул, будто не веря своим ушам.

— Ты с ума сошла? — выдохнул он. — Как я могу тебя забыть? Ты — это… ты. Ты первая, кто показал мне, что на закат можно смотреть не просто так, а видеть в нём сто оттенков. Ты та, кто научила меня, что тишина может быть не неловкой, а тёплой. Ты — часть меня, Амелия Сидерис. Я не смогу тебя забыть, даже если бы захотел. А я не захочу.

Он замолчал, словно сказал что-то лишнее. Воздух между ними стал густым и электрическим. Амелия смотрела на него широко распахнутыми глазами, чувствуя, как кровь приливает к вискам. Внутри всё предательски задрожало. Она впервые видела его таким — без привычной дурашливой улыбки, с обнажёнными чувствами, которые он, видимо, носил в себе годами.

— Марко… — прошептала она, но он вдруг резко отвёл взгляд и отступил на шаг назад, прямо в набежавшую волну.

— Холодная вода, — сказал он неестественно бодрым голосом. — Пойдём, а то простудишься перед полётом.

Он протянул ей руку, и она приняла её, чувствуя тепло его ладони. Они пошли по кромке воды, и Амелия молчала, переваривая то, что только что произошло. «Неужели он… всё это время?» — стучало в висках.

Ночь пролетела незаметно. Утро отъезда выдалось неожиданно пасмурным, словно само небо Греции грустило вместе с ней. Амелия стояла у окна своей комнаты, прижимая к груди папку с детскими рисунками и конверт с двенадцатью письмами от друзей. Чемодан уже ждал внизу, у входной двери.

В комнату тихо вошла Мария. Она остановилась на пороге, вглядываясь в силуэт дочери на фоне серого неба.

— Готова? — спросила она тихо.

Амелия обернулась, улыбнувшись дрожащими губами:

— Почти. Просто… это всё так быстро.

— Это не конец, милая, — Мария подошла и обняла её за плечи. — Это начало. Ты всегда мечтала учиться в Венеции.

— Да, но… оставить вас…

— Мы будем скучать. Но мы гордимся тобой. И будем ждать твоих писем и звонков.

На улице их уже ждали бабушка Элени и Марко. Бабушка держала в руках небольшую деревянную шкатулку.

— Возьми, звёздочка, — она протянула её Амелии. — Здесь старые фотографии и твоё любимое печенье. Пусть оно напомнит о доме, когда станет тоскливо.

— Спасибо, бабушка, — Амелия крепко обняла её, вдыхая запах лаванды и старой бумаги.

Марко стоял чуть в стороне, стараясь казаться бодрым, но под глазами залегли тени — видно, тоже не спал всю ночь.

— Я тут кое-что придумал, — он протянул ей сложенный лист плотной бумаги. — Карта Ксанти с нашими местами. Если вдруг забудешь, где ели мороженое или где ты рисовала свой первый дурацкий парусник… Смотри сюда.

Амелия рассмеялась сквозь подступившие слёзы:

— Спасибо, Марко. Я буду смотреть на неё каждый день.

До аэропорта ехали молча. В машине царила особая атмосфера — смесь щемящей грусти и светлой надежды.

В аэропорту Мария в последний раз обняла дочь:

— Пиши сразу, как долетишь. И звони почаще.

— Обязательно, — Амелия сжала её руку. — Я люблю тебя, мама.

Она прошла контроль, оглянулась. Семья стояла за стеклом, махала ей. Марко, встретившись с ней взглядом, вдруг поднёс руку к сердцу и одними губами произнёс: «Сияй, звезда». Амелия кивнула, чувствуя, как по щеке всё-таки скатывается предательская слеза, и пошла к выходу на посадку.

Полёт прошёл как в тумане. Она смотрела в иллюминатор на облака и думала о словах Марко на берегу. В кармане лежала его карта, в сумке — письма от друзей, на шее — кулон. Всё это было её щитом.

Самолёт коснулся земли Венеции. Амелия вышла в здание аэропорта, вдохнула влажный, пахнущий каналами и историей воздух и улыбнулась.

— Ну вот, — прошептала она, поправляя кулон-звезду. — Я на месте.

Глава 3. «Звёздочка»

Венеция встретила Амелию запахом воды, мазута и чужой истории. Здание аэропорта Марко Поло гудело, как растревоженный улей: туристы с картами наперевес, носильщики с тележками, оглушительные объявления на итальянском. Амелия стояла посреди этого хаоса, сжимая ручку чемодана так, будто от этого зависела её жизнь.

«Я на месте. Я правда на месте», — стучало в висках.

Она сделала глубокий вдох и шагнула вперёд, высматривая указатель к водным такси. И в этот самый момент кто-то врезался в неё с такой силой, что чемодан вылетел из рук, а сама Амелия едва удержалась на ногах. Из рук столкнувшегося с ней человека веером разлетелись листы плотной бумаги, закружились в воздухе и приземлились прямо в лужу, оставленную чьими-то мокрыми ботинками.

— Чёрт! — вырвалось у неё по-гречески.

Она бросилась подбирать листы, пока они не промокли окончательно. Это были эскизы. Потрясающие эскизы интерьеров: строгие линии, игра теней, смелые геометрические решения. Рука мастера. Её пальцы замерли над одним из рисунков — гостиная с арочным окном и светильником в форме распускающегося бутона. Это было гениально.

— Положи. Это не твоё.

Голос прозвучал сверху. Холодный, резкий, с лёгким итальянским акцентом. Амелия подняла голову и замерла.

Перед ней стоял парень. Высокий, широкоплечий, в дорогом сером пальто, которое сидело на нём так, будто было сшито лично под него. Тёмные волосы небрежно зачёсаны назад, скулы острые, как лезвия, а глаза — цвета штормового моря — смотрели на неё с плохо скрываемым раздражением. Его взгляд на долю секунды задержался на её кулоне-звезде, мерцавшем в вырезе платья, но он тут же отвёл глаза.

— Я просто хотела помочь, — Амелия выпрямилась, чувствуя, как щёки заливает румянец. — Вы сами в меня врезались.

— Я врезался? — его бровь изогнулась в насмешливом изумлении. — Ты стояла посреди прохода, как статуя, и смотрела по сторонам с видом потерявшейся провинциалки.

Слово «провинциалка» резануло слух. Амелия стиснула зубы и протянула ему собранные эскизы. Некоторые были безнадёжно испорчены — акварель поплыла грязными разводами.

— Простите, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я не нарочно.

Парень выхватил листы из её рук, бросил быстрый взгляд на испорченные работы и сжал челюсти так, что заходили желваки.

— Не нарочно, — повторил он с ледяной усмешкой. — Это были эскизы для конкурса. Три недели работы — в помойку. Спасибо.

Амелия почувствовала, как к горлу подступает комок. Она хотела сказать, что готова оплатить реставрацию, что это была случайность, что ей безумно жаль, но слова застряли в горле. А он уже развернулся и зашагал прочь, бросив через плечо:

— В VDA с такой грацией? Удачи, principessa. Она тебе понадобится.

Амелия осталась стоять посреди терминала, сжимая ручку чемодана и чувствуя себя так, будто её только что вываляли в грязи. «Откуда он узнал про VDA?» — мелькнула мысль. Но ещё больнее было другое: он даже не спросил, как её зовут. Она была для него просто помехой, досадным недоразумением, «провинциалкой», которая посмела испортить его гениальные работы.

Рафаэль уже шагал к выходу из терминала, раздражённо сжимая папку с испорченными эскизами. Но у самых дверей он на секунду замедлил шаг и обернулся. Девчонка стояла посреди зала, прижимая к груди какой-то деревянный брелок, и её тёмные глаза блестели — не слезами, а злостью. Не заплакала. Странно. Он скользнул взглядом ниже и замер. В вырезе её платья, едва заметная под тканью, мерцала восьмиконечная звезда. Та самая форма, которую он видел вчера в старых отцовских архивах. Рафаэль нахмурился и уже хотел вернуться — спросить, откуда у неё этот кулон, — но его окликнул водитель. Он мотнул головой, отгоняя навязчивую мысль, и вышел на улицу. Совпадение. Просто совпадение. Но неприятный холодок в груди остался.

Она встряхнула головой, отгоняя непрошеные слёзы. Нет. Она не заплачет. Не здесь. Не сейчас.

Водное такси несло её по Гранд-каналу. Мимо проплывали старинные палаццо с облупившейся штукатуркой и коваными балконами, мосты, гондолы, крики чаек. Красота Венеции оглушала, но внутри у Амелии всё сжималось от обиды и какого-то щемящего одиночества. Она достала из кармана деревянный парусник, подаренный Марко, и сжала его в ладони. Тепло дерева немного успокаивало.