Ася Кефэ – Дом забытых снов (страница 5)

— Я не знал, что ты так красив и величественен. Но я уже назвал тебя Фырфырчиком. Поэтому привыкай к своему имени, — произнёс Сказочник, мягко прикоснувшись к существу.

Существо одобрительно кивнуло, словно соглашаясь принять имя.

«Странно, все существа, которые появлялись с моих страниц в этом мире, умели говорить. Даже гора — и та разговаривает. А вот Фырфырчик почему-то молчит», — подумал Сказочник, слушая фырканье существа.

«Похоже, мир тоже что-то добавляет или изменяет на своё усмотрение», —продолжал размышлять он, возвращаясь в дом и оставляя за собой на поляне Фырфырчика. Тот вальяжно развалился под лучами тёплого солнца, величаво наблюдая за миром вокруг, как будто оберегая покой и порядок этого уголка сада.

— Вот видишь, Пифундрик, — грустно улыбнулся Сказочник, — живые существа у меня получаются лучше, чем люди.

Пифундрик потёрся о его ногу.

— А почему ты назвал его Фырфырчиком? — спросил Пифундрик.

— Не знаю. Какие-то слова и имена сами появляются на бумаге, словно кто-то их надиктовывает без моего особого участия. Но знаешь, я раньше не задумывался о том, почему существа умеют говорить. Они просто говорили, и всё; я стал думать, что так и должно быть. А вот Фырфырчик, похоже, всё понимает, но не может говорить со мной.

Сказочник снова посмотрел на корзину, полную исписанных листов. «Может быть, чтобы появился человек, нужно не только описать, но и вспомнить… или дождаться», — пришла мысль.

Вдруг Сказочник почувствовал, что внутри рождается новая история. И словно по воле невидимых сил на столе возник подточенный карандаш и новый блокнот в кожаном переплёте. Он провёл по обложке рукой, словно проверяя её реальность, а затем раскрыл и на первой странице медленно вывел: «Сказочник. Сказки мира грёз».

В голове будто издалека начал звучать проникновенный голос рассказчика, и он начал своё повествование:

«В далёкой-далёкой стране жил мальчик, который не помнил своего имени. Каждый день он просыпался в доме, полном теней и забытых вещей. Но однажды услышал голос — тихий, как шёпот ветра: “Ты не один. Твоя история только начинается”. Ветер, который шептал эти слова, всегда был рядом. Но он был разным: иногда теплым и ласковым, иногда порывистым и даже злым. И тогда мальчик понял, что ветер не один, и дал им разные имена и придумал истории.

На севере жил Борей в тяжёлой мантии. Он мог одним порывом унести человека и разбить вражеский флот. Его боялись и звали на помощь: ветер, который рвёт, но иногда спасает.

Кайкий — северо‑восточный шквал. Он не строит планов, просто сыплет градом, ломает стекло и всходы. Про него говорили: “Это не судьба, это просто Кайкий прошёлся не глядя”.

С востока идёт Апеллиот, держа плащ, полный фруктов и зёрен. Там, где он пролетает, наливаются сады, созревает хлеб, рождаются дети. Ветер плодов и начала, тот, кто приносит не обещания, а то, что можно держать в руках.

С юго‑востока тянется Эвр, укутавшийся в плащ. Он несёт долгие туманы и дожди, от которых клонит в сон и опускаются руки. Но именно его ливни проверяют, что выстоит, а что сгниёт.

С юга выходит Нот, наклоняя сосуд. Вода хлещет стеной: одни молятся о таком дожде, другим он смывает дома. Это ветер — “слишком” во всём: чувствах, слезах, потоке, который может и напоить, и утопить.

С юго‑запада играет с кораблями Липс — мальчишка, толкающий корму. Он обожает давать старт: наляжет чуть сильнее — и ты уже в открытом море. Иногда — на пути к дому, иногда — в сторону, о которой даже не думал.

С запада летит Зефир с охапкой цветов. Он приносит весну, любовь и вдохновение.

А на северо‑западе ходит Скирон с горшком углей и золы. Он поднимает пепел старых костров, заставляет его лететь по воздуху. Этим теплом можно согреться, но можно закашляться и начать лить слёзы, когда прошлое снова лезет в глаза…»

Сказочник перечитал написанное и внезапно понял: эта сказка не о ком-то другом, а о том, что связано с ним. Сердце взволнованно забилось, и он почувствовал, как лёгкий ветерок прошёл по комнате. В унисон с этим тихим дыханием природы по коже забегали мурашки, а волоски на руках приподнялись — так происходило с ним всегда в моменты сильного волнения.

Сказочник продолжил писать:

«Однажды мальчик заметил, что дверь в комнату приоткрылась, и оттуда появился свет. Он взял в руки карандаш и нарисовал мостик, который вёл в сказку. Тогда дверь открылась, и за ней оказался сад, полный чудесных существ. Мальчик попытался войти, но не смог сделать ни шагу — невидимая преграда толкала обратно. “Чтобы войти, тебе нужно отдать хотя бы одно своё настоящее воспоминание…” — прошептал голос ветра».

Сказочник задумался: сможет ли он когда-нибудь вспомнить что-то из своей жизни?

Пока он был погружен в мысли, по стенам неслышно пронеслись невнятные очертания: они поползли вдоль неровной штукатурки, заглянули Сказочнику через плечо и растворились в темноте за приоткрытой дверью.

Глава 6

Сказочник не заметил момента перехода. Сначала мир просто начал блёкнуть, словно кто-то медленно выкручивал регулятор цвета. Зелёное стало серым, серое — грязным. Листва застыла, перестав шелестеть. Небо словно задержало своё дыхание.

Звук исчез резко — не стих, а оборвался, будто его вырвали из пространства вместе с воздухом. А потом земля под ногами разверзлась — распахнулась, как пасть.

Сказочник падал недолго, но этого хватило, чтобы забыть, как выглядит свет.

Он пришёл в себя, захлёбываясь. Тоннель был узким, вытянутым, словно его выдавили изнутри. Стены сочились чем-то влажным и липким. Эта тёплая, вязкая субстанция стекала по камню, оставляя следы, похожие на жир и кровь, смешанные до однородности. Камень вздувался, трескался, местами пульсировал, как живая плоть под кожей. В его глубине что-то медленно сокращалось, и от этого звук шёл по стенам, как глухой стон.

Воздух был густым и сладковато-гнилым. Каждый вдох приходилось добывать с трудом, будто для последующего могло не хватить силы лёгких.

Сказочник сделал шаг и услышал хруст. Под ногами лежали куклы с перекрученными телами. Разбухшие, словно сделанные наспех грязными руками, тельца всем своим видом отражали страдания за грехи всего мира. У одной вместо глаз — стеклянные пуговицы, треснувшие изнутри, будто за ними кто-то пытался вырваться. У другой рот был зашит толстой ржавой нитью, но ткань вокруг расползлась, и из шва сочилась тёмная влага. Пальцы были переломаны, вывернуты под неестественными углами, словно ими долго, отчаянно цеплялись за край — и не удержались.

Некоторые куклы были собраны из разных частей, будто кто-то намеренно добивался уродливой асимметрии. Чужие головы. Чужие руки. Чужие ноги. Чужие судьбы, если верить взглядам.

Сказочник понял, что они смотрят. Не просто следят — ждут.

Тоннель тянулся бесконечно, но с каждым шагом становился уже. Стены медленно сходились, будто пространство решало, сколько ещё пути ему отведено. С потолка свисали оборванные куски испачканного тряпья. Они цеплялись за волосы, за плечи, за голову. Один лоскут обвился вокруг запястья и не сразу отпустил, оставив на коже красный след, будто от ожога.

На стенах висели предметы. Сломанные часы без стрелок, внутри которых в агонии всё ещё трепыхалось сердце механизма перед тем, как остановиться навсегда. Детские башмачки, вздувшиеся от плесени, пахнущие сыростью и застарелым потом. Книги без страниц — только обложки, облезлые, с буквами, осыпающимися в пыль.

Сказочник узнал названия. Это были сказки, которые когда-то рассказывал. Миры, которые создавал. Здесь они не просто умерли — их разобрали на части и изувечили.

Издалека послышался шёпот. Повернуть голову назад не позволял охвативший ужас, подмороженный шоковым состоянием. Затем слова стали отчётливее, пока каждое из них не начало ударяться в него, сопровождаясь слышимым дыханием за спиной. Потом — всхлипы, хриплые, надломленные, будто горло давно сорвано. Фразы не складывались в речь, но смысл впивался прямо в голову: «Не получилось». — «Слишком больно». — «Я не дошёл…» — «Почему ты меня оставил?» — «Ты обещал…»

Сказочник зажал уши, но звук шёл изнутри, из костей, из зубов.

В одном из ответвлений тоннеля стояло зеркало. Кривое, грязное, прислонённое к груде кукол. Стекло было мутным, исцарапанным, в трещинах, похожих на паутину вен. Его отражение появилось не сразу. Сначала — пустота. Потом — он. Но не тот.

Глаза были слишком тёмными, без блика, будто в них выключили свет. Белки, испещрённые красной паутинкой сосудов, пожелтели. Кожа — сероватая, натянутая. На запястьях — старые следы, похожие на зажившие порезы, глубокие, неровные, как от тупого лезвия. Он знал: этих следов не должно быть.

Отражение улыбнулось. Он — нет.

— Ты здесь уже был, — сказало отражение его голосом, слишком близко, слишком правильно. — Просто каждый раз не доходил до конца.

Зеркало лопнуло. Из него вывалились куклы — новые, тяжёлые, ещё тёплые, словно только что вырванные из чьих-то рук. Одна из них повернулась… У неё было его лицо. Слишком точное. Слишком живое.

Сказочник отступил и упёрся спиной в стену. Тоннель задрожал, начал дышать и сжиматься. Стены медленно подались внутрь. Куклы зашевелились, заскребли пальцами по камню, по влажной плоти, по его ногам. Что-то потянуло за одежду. Что-то коснулось кожи — холодное, липкое, как мёртвая рука.