Ася Кефэ – Дом забытых снов (страница 7)

Первая коробка, в которой он когда-то обнаружил в куче хлама перчатку с запиской, стояла открытой, а вот до остальных так и не добрался. Сказочник каждый день обещал себе это сделать, но это так и оставалось намерением, словно что-то не пускало его туда, находя куда более важные дела, чем разбор старого хлама.

Он еще раз обвёл взглядом своё жилище, пытаясь найти новые изменения, и взгляд скользнул по стене. Развешенные картины в массивных рамах оставались размытыми, но силуэты внутри них сместились: линии больше не были хаотичными, они словно искали форму.

Сказочник не мог найти ответа на вопрос, зачем дом всё это делает, но его не покидало ощущение: дом к чему-то готовился.

Он ещё раз обошёл комнату и, тяжело вздохнув, сел у стола и достал свой блокнот. Писать не хотелось, и Сказочник стал перечитывать написанные ранее строки. Он читал свои сказки и улыбался. В такие минуты ему было тепло и очень хорошо. Ему казалось, что эти строчки — именно то, что он когда-то хотел написать. Сюжет увлекал и уносил всё дальше и дальше в волшебные миры, которые он писал и создавал одновременно.

Когда второе солнце уже склонилось за горы, Сказочник услышал лёгкий шелест у окна. Он выглянул и увидел, как по садовой дорожке к дому приближаются цветы. Они шли, покачиваясь, словно танцуя под музыку вечернего ветра.

«Что это за чудеса такие! Они не только разговаривают, но ещё и ходят. Хотя… Кажется, я где-то уже писал о таком», — мелькнула догадка в его голове.

— Добрый вечер, — вежливо поклонилась самая высокая мальва. — Мы пришли послушать сказку.

— Что же вам рассказать… — задумался Сказочник, глядя на своих гостей.

Цветы, покачиваясь, терпеливо ждали, словно понимая, что время сказки требует тишины.

— А давайте я расскажу вам сказку о чашке с трещиной, — наконец произнёс он и неспешно начал.

«Давным-давно в одном доме жила фарфоровая чашка. Она была самой обычной, но однажды на ней появилась тонкая трещина. С тех пор чашка грустила: ей казалось, что она больше никому не нужна. Люди, которым она служила, выбирали целые, гладкие и блестящие варианты из того же сервиза, что и она.

Однажды в дом пришёл человек, который любил всё необычное и немного забытое. Он выбрал именно эту чашку, налил в неё тёплого молока и сказал: “Ты особенная. Твоя трещина — это не недостаток, а история. Ты слышала много разговоров и хранила в себе тепло рук, которые к тебе прикасались“.

После того раза человек всегда стал пользовался ею: на кухне во время трапезы, в кабинете за письменным столом, тихими вечерами в гостиной в кругу близких или в одиночестве, устроившись в кресле и раздумывая о своих историях. Чашка была с ним постоянно, становясь немым свидетелем всего, что с ним происходило. Она видела, как он смеялся, как грустил, как растворялся в своих мыслях, и чувствовала себя нужной, потому что была частью этих мгновений.

Однажды человек исчез. Чашка осталась одна на полке и долго-долго жила воспоминаниями о тех днях. Её забрали и поставили в сервиз, где она стояла рядом с другими чашками. Её больше никто не брал в руки, а она продолжала хранить память о нём — о том, кто однажды сделал её особенной.

Но прошло время, и она почувствовала руки, которые прикоснулись к ней, достав из шкафа. Она была так счастлива! Она снова нужна! Но в этот момент её мир разлетелся на мелкие осколки. Люди не хранят долго то, что никому не нужно. Чашка была никому не нужна, и её просто выбросили. Но она не знала об этом. Она была счастлива, распадаясь на множество осколков, в каждом из которых хранилась память о том человеке и ощущение собственной особенности».

Сказочник замолчал, а в комнате воцарилась тишина. Цветы переглянулись, их лепестки слегка дрожали.

— Какая грустная история, — произнесла ромашка, пряча лепестки.

Сказочник улыбнулся:

— Истории не всегда радостные, они бывают и грустными.

— А если бы у чашки не было трещины, тот человек взял бы её? — вдруг поинтересовалась астра.

— Я думаю, что он взял эту чашку специально, потому что она была ему дорога как память о близком и любимом человеке, — задумчиво произнёс Сказочник.

Цветы притихли, словно задумавшись о близких и любимых.

— А что такое любовь? Это когда тебя не оставляют, даже если ты не нужен? — неожиданно спросила Астра.

— А как понять, что тебя любят? — тихо добавила ромашка.

— А ты когда-нибудь любил, Сказочник? — заглянула ему в глаза самая маленькая мальва.

Сказочник замолчал. Он хотел ответить, но слова застряли в горле. Вспомнить бы, кого он любил, кто любил его… Но всё ускользало, как туман.

— Я… — начал он, но понял, что не может ответить. — Не помню. Может быть, когда-то… наверное. Но сейчас — не знаю.

Цветы слушали очень внимательно. Их лепестки зажглись мягкими огоньками — не от радости, а от тихого сочувствия.

— Мы будем тебя помнить, — пообещала ромашка. — И ждать, даже если ты забудешь про нас.

Сказочник улыбнулся, чувствуя, как становится теплее на душе.

— А можно мы тоже будем хранить чьи-то истории? — спросила самая высокая мальва.

— Конечно, — ответил Сказочник. — Каждый из вас хранит целый мир: запахи, цвета, воспоминания о лете и сказках. Пока вы здесь, ваши истории будут жить вместе с моими.

Цветы зашуршали, в их лепестках вспыхнули новые огоньки.

— А мы не исчезнем? — вдруг спросила астра, тревожно колыхая листьями. — Ты будешь о нас помнить?

— Буду, — просто ответил Сказочник и улыбнулся. — Вы всегда рядом, озаряете каждое утро, которое я здесь встречаю. Вам нечего бояться.

Цветы поблагодарили Сказочника и, покачиваясь, вернулись обратно в сад.

Дом снова опустел. Сказочник ещё долго сидел в тишине и наблюдал, как за окном сгущаются сумерки. Он чувствовал, как в душе поселилась тихая, светлая грусть — ощущение одиночества, мягко обволакивающее сердце, с лёгкой пустотой, в которой теплилась память о недавней встрече с цветами.

Сказочник прошёлся по дому, поправил плед на кресле, зажёг свечу в коридоре, чтобы было не слишком темно. Остановившись у окна, посмотрел на сад, где светлячки медленно плясали в темноте.

Луч свечи выхватил из полумрака тонкий след пальца, оставленный на подоконнике.

— Завтра займусь уборкой, — решил он.

А в это время Нечто, притаившись за углом двери, наблюдало за Сказочником. Оно слышало историю про чашку, ловило грусть и тоску в его словах. Но этого было слишком мало, чтобы получить очертания и стать тем, кем Сущности предстояло переродиться.

Глава 9

Книга, над которой Сказочник трудился уже много дней, стала для него основным большим делом — единственной задачей, придававшей смысл каждому прожитому моменту.

Он тщательно подбирал слова, продумывал линии сюжета, а мир вокруг реагировал: иногда тихо мерцал, иногда внезапно преображался, словно подсказывая, куда следует вести историю дальше. Каждое написанное предложение становилось частью живого полотна, которое он сам создавал.

Как и прежде, Сказочник пытался понять, как его слова оживляют этот мир. Множество фраз почти не оставляли следа, проявляясь лишь лёгкой дрожью воздуха или изменением атмосферы в доме и саду. Но появление Пифундрика, Фырфырчика и обитателей сада было неоспоримым подтверждением: его мысли и истории способны принимать форму, оживать и существовать отдельно.

Сказочник догадывался, что этот мир — словно мост между разными реальностями, переходное пространство, по которому проходят события, скрытые от обычного взгляда. Но как именно это работает, понять не мог. Он был убежден, что этому миру нужен он, Сказочник, чтобы питать его новыми красками, добавлять новые образы, особенно когда кто-то или что-то его покидает.

Предметы, наполнявшие дом, постепенно превратились для Сказочника в декорации, обрамлявшие его новую действительность. Он любил разглядывать их, улетая мыслями в зарисовки историй, где эти вещи становились неотъемлемой частью чьей‑то повседневности. На полке стояла та самая фарфоровая чашка с трещиной, о которой он сложил сказку. Рядом лежал калейдоскоп — уже привычный спутник, играющий огоньками и дразнящий воображение в минуты поиска вдохновения.

Он знал, где что находится, и почти не задумывался об этом — движения стали привычными, точными. Стал чаще задерживаться у предметов, которых раньше не замечал. Помимо вещей, которыми пользовался каждый день, Сказочник стал рассматривать и остальные: подходил ближе, брал их в руки, переворачивал, ставил на другое место. Он отмечал потёртости, сколы, следы времени, запоминал, как именно лежит каждая вещь. Некоторые предметы всегда оставались недвижимыми, другие — всякий раз оказывались в новом месте.

На подоконнике стояла фарфоровая балерина. Она была застывшей, но в этой позе ему чудилось напряжение. Казалось, стоит отвернуться и снова взглянуть — и она уже окажется в другом повороте, на долю секунды ближе к началу танца. Сказочник иногда нарочно задерживал взгляд, проверяя, не сдвинется ли балерина сама.

Особое место занимала старая пишущая машинка. Сказочник не раз садился за неё, вставлял лист и нажимал на клавиши — сначала осторожно, затем настойчиво. Но машинка упорствовала: ни одна буква не появлялась на бумаге. Она словно отказывалась принимать чужие слова, храня в себе что-то своё, ещё не готовое быть сказанным.