Ася Кефэ – Дом забытых снов (страница 8)
Сказочник устроился на широком подоконнике у окна, прислонясь спиной к стене и скрестив руки на груди. В такие минуты он словно выпадал из настоящего. Он не испытывал одиночества — это напоминало скорее столкновение с границей самодостаточности. И тогда возникал вопрос: из каких побуждений вообще должно рождаться то, что он делает? Достаточно ли привычки и дисциплины, или в основе всё-таки должен быть порыв?
Он хорошо знал: порыв не возникает сам по себе. У него должна быть причина, направленность, необходимость вырваться за пределы замкнутого круга. Сказочник перебирал возможные объяснения и снова приходил к одному слову, которое раньше существовало для него лишь как понятие, а не как опыт, — «любовь». Он пытался понять, как охарактеризовать это чувство: из чего оно складывается, где начинается и куда исчезает, когда о нём перестают говорить вслух.
«Может, любовь — это когда каждый вечер вытираешь пыль с подоконника, чтобы просто проявить внимание к окружающему пространству? — подумал он и едва заметно усмехнулся. — Или когда ценишь то, что у тебя есть? Чашку с трещиной, старый плед, стол, который скрипит, если опереться на него чуть сильнее обычного… Или когда хранишь в памяти однажды сказанное тебе спасибо — как нечто хрупкое и важное? А может, любовь — это забота о том, что ты создал сам: о своих историях, о доме, о саде».
Сказочник не был уверен, что вообще умеет любить. Он посмотрел на стопку исписанных листов и вдруг подумал: возможно, он просто боится забыть, что всё это — часть его самого. И, может быть, любовь именно в этом — в упрямом нежелании забывать.
Понимание того, что этот мир живёт, пока он пишет, в эту минуту не вдохновляло — оно обязывало. Создавать означало не просто продолжать, а отвечать за само существование созданного, за его хрупкую зависимость от его воли. И сейчас во всей созданной им упорядоченности проступало беспокойство. Сказочнику стало казаться, что в этом мире отсутствует то, что не связано с задачами, привычками или необходимостью. Всё, что делал он до этого момента, имело функцию, но не имело понятного адресата.
Сказочник взволнованно подошёл к старой пишущей машинке, провёл пальцами по холодным клавишам, прислушался к тишине и вставил чистый лист в надежде, что сегодня машинка откликнется. Попробовал напечатать первую строчку, но машинка упрямо молчала. Ни одна буква не отпечатывалась, раздавались только тихие щелчки, оформляющие пустоту.
Машинка не спешила с ответом, и в этом промедлении он видел одновременно и вызов, и дар: способность создавать новое требует не порыва, а решимости продолжать, даже когда результат не приходит сразу.
Сказочник вздохнул и сказал вполголоса:
— Ну что ж, значит, карандаш.
Он вернулся к письменному столу, взял карандаш и стал писать. Слова ложились легко, будто сами находили дорогу:
В этот момент Сказочник понял: даже если он не помнит, любил ли когда-то, то может любить сейчас — этот дом, этот мир и каждую новую историю, которую ещё только предстоит рассказать.
Любовь для него не была прошлым опытом или чужим чувством — она была возможностью, которую он мог дать самому себе и миру через слово. Каждая строчка, каждый образ становились доказательством того, что создавать — значит заботиться, что любить — значит не ждать, а действовать.
Он достал с полки калейдоскоп и поднёс его к глазам. Перед ним разлетелись мерцающие узоры.
— Может быть, и я сам — всего лишь узор в чьём-то калейдоскопе? Что, если однажды я исчезну? — прошептал он в тишину и добавил шёпотом: — Останется ли что-то от меня в этом мире?
В ответ в доме что-то едва слышно заскрипело — может быть, это часы перешли в новый час, а может, дом решил напомнить: пока здесь звучат истории, пока кто-то ждёт и помнит, исчезнуть невозможно.
В ту ночь Сказочник долго не мог уснуть. Мысли о словах, о каждой строчке, о том, как они держат мир, не отпускали его. Создавать — значило оставлять след, а любить — давать жизнь тому, что ещё не произошло.
За окном сад дышал темнотой, а где-то в глубине дома Сущность, затаившись, слушала мысли Сказочника, и её тело жадно пульсировало, когда улавливало мысль с горьким привкусом горечи и сожаления.
Сон пришёл неспешно, унося Сказочника в зыбкие пространства памяти. Он шёл по длинному коридору, стены которого были покрыты детскими рисунками. Остановившись у замка, нарисованного разноцветными мелками, он увидел, как по красочному фасаду, оплетая синие башни, потянулись корни деревьев, а к самому замку стали слетаться монстры с жутким оскалом. Вдруг он почувствовал, что кто-то дышит в затылок, и бросился бежать. Коридор упирался в дверь, за которой слышался голос, зовущий домой, но сколько Сказочник ни дёргал ручку, дверь упорно оставалась закрытой.
Проснувшись, он долго смотрел в окно, будто пытаясь разглядеть в утреннем тумане ответы на свои сны. Кошмары снились часто, и Сказочник даже привык к ним. Но каждый раз, проснувшись, он как ребёнок радовался, что это был только сон.
Сказочник встал и вышел в сад, вдыхая всей грудью утреннюю прохладу. Вдруг сквозь лёгкую дымку его внимание привлёк небольшой предмет, лежащий на дорожке перед домом Он наклонился и замер… Это был обычный мелок, которым рисуют на асфальте, а рядом на земле осталась едва заметная линия, словно кто-то пытался что-то изобразить.
В задумчивости Сказочник вернулся в комнату. «Кто ещё, кроме меня, может рисовать в этом мире?» — размышлял он, чувствуя, как веки слипаются и его опять затягивает в омут ночных сновидений.
Глава 10
Сказочник снова оказался в том же сне, из которого недавно вышел. Брёл по тоннелю, а когда тот закончился, он упёрся в нечто, что выполняло роль двери. Сплошное деревянное полотно было тёмным, рассохшимся, местами покрытым тёмно-болотными, гнилостными пятнами плесени. На поверхности блестела липкая влага, словно дерево потело.
Ручки не было — только отверстие. Он погрузил в него кисти. На пальцах и ладонях остались мокрые тёплые следы, будто рука была просунута в живую плоть.
Дверь скрипнула и распахнулась. В нос ударил резкий металлический запах ржавчины, смешанный с чем-то гниющим и сладковато тухлым. «Опять!» — в отчаянии крикнул Сказочник, не в силах просунуться.
Он шагнул вперёд. Стены, пол и потолок были выкрашены в чёрный цвет, под потолком — одинокая тусклая лампочка. Пол был усеян всевозможными предметами. Деревянные игрушки — вагончики, солдатики, маленькие лошадки, пирамидки, погремушки, зверята — хаотично валялись повсюду так плотно, что нельзя было сделать и шага, не наступив на них.
Все они были изувечены: какие-то треснутые, другие сломанные, третьи подпаленные огнём, исколотые, измазанные чем-то липким. Мягкие игрушки выглядели изодранными: их мех частично был выжжен или стёрт, а места с отсутствующими частями тел грубо зашиты толстыми нитками, стянувшимися до рубцов. На полу валялись кубики с буквами, обломки конструктора и обрывки книжных страниц — так, словно кто-то рвал их в отчаянии.
Одеяло было натянуто слишком ровно, неестественно аккуратно, по всему периметру плотно подоткнуто под тонкий матрасик — будто кто-то долго и старательно выравнивал каждый уголок. Под ним что-то шевелилось: ходило медленными, упрямыми волнами, словно упираясь маленькими локтями и коленями, цепляясь пальцами за ткань изнутри. Иногда движения замирали, и наступала липкая, вязкая тишина. А потом из-под одеяла следовал резкий, судорожный толчок — как если бы что-то упёрлось в ткань всей силой, пытаясь прорвать её, вылезти наружу. Скользя под одеялом туда-сюда, оно меняло форму: то вытягивалось длинным, тонким силуэтом, как змея, то вдруг становилось короче и шире.
В какой-то момент на внутренней стороне одеяла проступил чёткий отпечаток — маленькая ладонь и тонкие, ненормально длинные пальцы. Они медленно, почти ласково проводили по ткани изнутри. И вдруг оно начало плакать... Взрослым голосом, тщетно имитирующим детский плач: сухим, хриплым, надтреснутым, который изо всех сил пытался подражать крику младенца. Он ломался на высоких нотах, фальшиво тянул всхлипы, будто кто-то, никогда не слышавший настоящего ребёнка, пытался угадать, как это должно звучать. Иногда голос срывался на низкий, почти мужской тембр — и тут же снова взлетал к пронзительному карикатурному всхлипыванию. Кроватка всё сильнее подрагивала, скрипя прутьями, а под одеялом продолжались шевеления.
Замерев от увиденного, Сказочник быстрыми, мелкими шагами двинулся к ещё одной двери на противоположной стороне комнаты. Деревянные игрушки заскрипели и со стоном начали сдвигаться под его ногами, мягкие зверушки стали издавать глухой плач и хрипящие звуки задыхающегося нутра, обрывки бумаги зашевелились, как живые. Нечто в кроватке завопило пронзительно громким, раздирающим слух криком.
Вторая комната. Зеркала. Стены, пол, потолок — всё сплошь отражало, так что границы пространства терялись. Но отражения не совпадали: в одном он увидел себя ребёнком — с пустыми, чёрными глазницами. В другом — стариком, кожа на руках которого была разодрана до мяса, уже отдававшего серым налётом. В следующем отражении его обезображенные губы были настолько потрескавшимися, что напоминали пересохшую землю, из трещин которой сочилась кровь, затем стекала по подбородку и капала на невидимый пол. Отражения то шевелились независимо от него, наклонялись, двигали руками, как живые, то замирали.