Ася Кефэ – Дом забытых снов (страница 4)

Сказочник улыбнулся, подумав, что три солнца — вполне подходящее количество для волшебного сада.

— Пожалуй, на сегодня впечатлений достаточно, — сказал он Пифундрику. — Пора домой.

А цветы запели им вслед:

— Домой… Домой… Домой…

Глава 4

Сказочник, сидевший за письменным столом, потянулся в кресле, отложил карандаш и исписанный лист бумаги. Он посмотрел на часы и улыбнулся. В три часа дня, сверившись с часами на стене, он всегда устраивал себе полдник. Это было одно из самых приятных занятий, не считая, конечно, завтрака, обеда, ужина и безграничного созерцания мира.

Всё вокруг менялось. Мутная пелена со стёкол исчезла, пропуская внутрь ясный свет. Двери, долго удерживавшие Сказочника взаперти, были распахнуты, а предметы в комнате словно ожили, аккуратно выстраиваясь и обретая новую, спокойную гармонию.

Всё менялось, кроме молока и плюшки, которые всегда ждали на столе, когда бы он о них ни подумал. Они стали привычным и утешительным ритуалом — с того самого первого дня, когда Сказочник оказался в этом мире, испытывая голод, холод и страх. Но когда именно это было — давно или недавно — он уже не помнил. Как и не помнил, почему ему нравится именно это угощение. Просто точно знал: молоко с плюшкой любил всегда. Но о значении слова «всегда» старался не задумываться.

Всё шло своим чередом: ни быстро, ни медленно, одним словом, безвременно.

— Эх, хорошо-то как! — промурлыкал Сказочник себе под нос, вставая из-за стола, чтобы немного размяться. Рядом на поверхности лежала целая куча разных предметов: цветные листочки, коробки с карандашами, калейдоскоп, в который он часто заглядывал, чтобы увидеть мир в огоньках и причудливых формах.

Сказочник сделал глоток молока и вдруг заметил на столе новый листок бумаги. Тот был голубым, с едва заметным узором, напоминающим облака. Сказочник улыбнулся — в его мире вещи могли просто появляться сами собой.

Он взял карандаш и начал писать. Сказочник не помнил, когда появилась эта привычка. Ему казалось, что она возникла сама по себе, но, возможно, она была отголоском прошлого, хотя он ничего об этом не помнил. Так или иначе, именно его желание писать пробудило Пифундрика, открыло дверь и наполнило мир красками. И это сейчас было единственной вещью, дающей ощущение реальности и того, что он существует. Сказочник не знал, для кого он пишет, но знал, что этот мир ждёт его слова и отзывается на это новыми чудесами.

В этот момент в саду зашевелились деревья, и один из старых дубов наклонился ближе к окну.

— О чём ты пишешь сегодня? — спросило дерево глубоким и немного сонным голосом.

— О том, как главный герой случайно оказался в месте, о котором никогда не слышал, и ищет дорогу домой, — ответил Сказочник, не отрываясь от листа.

Он взял калейдоскоп и повернул его. На стене заиграли переливчатые узоры, в которых отражались разные сюжеты. Но стоило попытаться задержать взгляд на каком-то из них — и они рассыпались дымкой, исчезая прежде, чем можно было уловить смысл.

В этом мире всё шло по своим, неясно кем установленным, законам: что-то появлялось из ниоткуда, что-то исчезало бесследно, но что-то зависело от того, что напишет Сказочник на своих страницах.

Он снова взялся за карандаш и написал:

«Если однажды ты увидишь в своём мире появившийся из ниоткуда стакан молока и маковую плюшку, знай: где-то рядом есть Сказочник, который пишет сказки для тебя».

Он отложил листок и вышел на крыльцо. Слова сегодня не хотели складываться в сказку. Вокруг было тихо, только ветер шуршал в кронах деревьев. Вдалеке возвышалась гора — старая, покрытая мхом, с глубокими трещинами, словно морщины на лице мудреца.

Глава 5

— Добрый день, Гора, — поздоровался Сказочник и помахал рукой.

Гора медленно зашевелилась, её голос прозвучал как эхо в пещере:

— Ты сегодня грустный, Сказочник. О чём думаешь?

— Не знаю. Просто ничего не меняется. Иногда мне кажется, что я что-то вспоминаю, — он задумался. — Может быть, когда-то у меня был дом. Там пахло хлебом…

Помолчав минуту, добавил:

— Но я сомневаюсь. Может, это было, а может, и нет. Мои воспоминания — как фантомы, что мелькают и тут же исчезают, будто их никогда не было. Я пишу — и мир вокруг оживает. Пытаюсь рисовать что-то, кроме молока и плюшки, но ничего не выходит, словно это только для того, чтобы я мог существовать. Когда пишу что-то о себе, своих воспоминаниях — всё исчезает, снова превращаясь в чистый лист. Зачем я делаю это? Не знаю… Но когда думаю о том, чтобы остановиться и перестать писать, рука сама тянется к карандашу, словно неведомая сила управляет ею в этот момент.

Гора тихо вздохнула.

— Тут нет памяти, нет времени — есть только этот мир, — произнесла Гора. — Просто будь здесь, здесь, здесь — эхом отозвалось с вершины.

Сказочник вернулся в дом, сел за стол и снова попытался продолжить писать — так, как он делал каждый день. У ног уютно свернулся Пифундрик. Посмотрев на него, Сказочник вдруг осознал: вот живой символ того, что этот мир подвластен ему. Он пока так и не понял, как управлять этим влиянием, как наполнять пространство целиком и зачем это нужно, но уже ясно чувствовал: каждое движение, каждый звук и дыхание вокруг — отражение в том числе и его мыслей, его фантазий. Все эти чудеса существовали благодаря ему, наполнялись смыслом и жизнью именно потому, что он придумывал их для своих сказок.

— Ну что, Пифундрик, начнём? Может, в этот раз выйдет что-то путное? — И Сказочник приступил к работе.

Он потянулся за чистым листом бумаги, уселся поудобнее и начал представлять, в какой позе и манере мог бы творить в прошлом — набрасывая слова, словно лёгкие штрихи, создающие новый мир. В эту самую минуту внутри снова зажглась искра, и его охватило чувство томящего дежавю.

Сказочник медленно, с затаённой надеждой, начал выводить строчки:

«В комнату входит человек. Он высокий, с тёплым взглядом и доброй улыбкой. Его волосы чуть растрёпаны, а в руках он держит книгу...»

Сказочник замер, ожидая. Но ничего не произошло. Никто не появился. Вся его вера в силу слов, казалось, осталась без отклика, и тишина окутала всё вокруг, оставив наедине с пустотой. Он вздохнул и начал заново:

«В комнату вошёл человек. Он был в одежде путника, но, несмотря на огромный плащ, можно было понять, что под ним скрывается девушка. Прядь волос выбилась из-под шляпы, а кожа рук была слишком нежной...»

Как и прежде, комнату наполнял лишь тихий голос его воображения, а окружающая тишина оставалась неизменной.

Сказочник скомкал исписанные листы и бросил их в корзину. Там уже лежало множество таких же попыток вызвать к жизни кого-то, кто мог бы стать для него настоящим собеседником, другом и тем, с кем бы закончилось одиночество. Ему остро не хватало человеческого общения, которое невозможно заменить бесконечными исписанными страницами. Хотелось делиться всем этим ещё с кем-то, с тем, кто знает, понимает, чувствует так же, как и он.

Сказочник задержал взгляд на корзине и вдруг рассердился сам на себя: «А почему я вообще решил, что рядом со мной кто-то должен быть? Почему жду, что вот сейчас появится рядом кто-то, чтобы выслушать меня, понять, разделить одиночество? Может быть, мне дано это одиночество как наказание за какие-то проступки, которых я не помню, или это мой собственный путь, чтобы я что-то понял и осознал?»

Сказочник подошёл к мутному зеркалу и на мгновение задержал взгляд на отражении. На него смотрел мужчина, чей возраст было сложно определить: в лице смешались юношеская открытость и едва заметная усталость. Волосы тёмные, но среди них отчётливо выделялась длинная седая прядь, падающая на лоб. Ярко-голубые глаза смотрели из зеркала внимательно и немного удивлённо. В их глубине отражался целый мир — и свет, и тень, и нераскрытые истории. Лицо было привлекательным, с мягкими чертами и лёгкой улыбкой, в которой таилась грусть. Сказочник провёл рукой по щеке, словно проверяя, действительно ли это он, и на мгновение показалось, что отражение стало чуть моложе — или чуть старше.

Сказочник вернулся за стол, взял новый лист и начал писать снова, на этот раз позволяя воображению увести себя в сторону:

«Это огромный зверь с мощными лапами, длинным хвостом и пятнистой окраской, напоминал своим гордым видом царя зверей. Но стоило ему опустить глаза и увидеть зелёную траву, он превращался в Фырфырчика — спокойное и ласковое существо, которое с радостью довезёт тебя до гор и обратно, когда бы ты ни пожелал».

Не успел он закончить предложение, как листок засветился, а за окном послышалось фырчанье, в котором одновременно звучало что-то, напоминающее похрюкивание. Розовый Фырфырчик стоял на полянке перед домом. Шерсть переливалась розовыми и золотистыми оттенками на пятнистом теле. Голубые глаза внимательно следили за Сказочником и Пифундриком.

Затем он медленно подошёл к ним, слегка покачивая головой, и мягко коснулся Пифундрика, словно подтверждая своё присутствие. Затем Фырфырчик вальяжно потянулся и расправил перепонки на большущих лапах с когтями. Каждое движение казалось размеренным и плавным, словно сам Фырфырчик наполнял пространство спокойствием. Существо подошло к Сказочнику, обнюхало его, издавая странные звуки, а затем опустилось на поляну, словно признавая готовность служить ему.