Ася Кефэ – Дом из тюля (страница 5)

Я заметил, как несколько человек в первом ряду чуть привстали над тетрадями – наконец началось то, ради чего они пришли.

– Скажите, – я снова обратился к девушке, – если вы чувствуете отвращение, это делает вас плохим человеком?

– Наверное, нет… – неуверенно ответила она.

– А если вы чувствуете возбуждение, слушая Евгения?

Она вспыхнула.

– Но я не чувствовала… – поспешно сказала она.

– Хорошо, – я кивнул. – Давайте уберём личное. Допустим, кто‑то в этой аудитории возбуждался, слушая Евгения. Это делает его менее приличным? Менее достойным? Менее способным к эмпатии?

Тишина была плотной.

– Нам проще осудить объект, чем признать свою реакцию, – продолжил я. – Сказать: «Он извращенец, это неприлично» легче, чем: «Во мне что‑то шевельнулось, и я не знаю, что с этим делать». Потому что, как только вы признаёте второе, ответственность за это чувство остаётся с вами. Не с Евгением, не с его сапогами, а с вами. Но вы пришли учиться психотерапевтическим моделям, а, согласно Фрейду, корень многих психических проблем лежит в зоне сексуального влечения, желания и его сокрытия. Вам придётся научиться рефлексии, если вы собираетесь работать с клиентами и идти в глубину, затрагивая эти темы. Вы будете годами разбирать проблему Евгения с его партнером и не продвинетесь ни на йоту, если не коснетесь того, что сейчас вызвало отторжение.

Я сделал паузу.

—И то, что с вами сейчас происходит, с вашими ощущениями —это тоже нормально. Так вы познаете себя через терапию других. И только так вы сможете понять, насколько глубоко вы готовы работать и готовы ли стать тем специалистом, к которому будут записываться и платить большие деньги.

Я медленно прошёлся взглядом по рядам.

– В психотерапии мы разделяем три вещи. Первое – фантазия. Второе – чувство, возникающее рядом с этой фантазией. Третье – действие. Фантазировать можно о чём угодно. Чувствовать – тоже. Граница проходит там, где вы начинаете действовать.

Я подчеркнул:

– Осуждать действие, которое наносит вред другому, – нормально и нужно. Осуждать человека за то, что он чувствует возбуждение или отвращение, – бессмысленно. Это всё равно что осуждать за то, что у него поднимается температура при инфекции.

– Но общество же… – начала кто‑то с первого ряда.

– Общество, – перебил я мягко, – веками учило нас прятать не действия, а чувства. Делать можно было многое, если это не обсуждается. Бить жену дома – пожалуйста, главное не выносить сор из избы. Ходить к проституткам – тоже. Но говорить: «Мне нравится, когда меня унижают» или «Я возбуждаюсь от того, что слышу эту историю» – вот это неприлично. Не потому, что это хуже, а потому что становится видно.

Где‑то справа кто‑то тихо прощёлкал ручкой. Я почувствовал знакомое лёгкое напряжение в зале: граница «разрешённого» обсуждения двигается, и это немного страшно и притягательно одновременно.

– С психотерапевтом происходит то же самое, – добавил я. – Вы будете сидеть напротив человека, который рассказывает о своих желаниях. И если вы честно отнесётесь к себе, то заметите: иногда вы будете чувствовать отвращение. Иногда – жалость. Иногда – возбуждение. И если вы сделаете вид, что этого нет, вы станете опаснее, чем любой клиент.

Я сделал вдох.

– Потому что тогда ваши непризнанные чувства начнут управлять вами из‑под стола. Вы будете строже к тем, кто вызывает отвращение, мягче к тем, кто вам симпатичен, и агрессивно осуждать тех, рядом с кем вам… приятно. Чтобы не признавать, что вы живой.

Девушка с третьего ряда молчала, глядя в тетрадь.

Она подняла на меня глаза – упрямые, чуть обиженные.

– Я… не хочу, чтобы это считалось нормальным, – сказала она. – Если мы перестанем говорить «это ненормально», где тогда граница? Все начнут делать что хотят?

– Хороший вопрос, – я улыбнулся краем губ. – Где граница? Между «нормальным» и «ненормальным». Между приличием и неприличием. Между тем, что допустимо чувствовать, и тем, что допустимо делать.

Я посмотрел на часы: время почти вышло, но мне было интересно провоцировать их на высказывания и чувства.

– Попробуйте на сегодня взять одну мысль, – сказал я, обводя взглядом аудиторию. – Нормальность – не там, где «у всех так». И не там, где «никому не вредно». Нормальность – очень шаткая конструкция из того, что вы готовы признать в себе, и того, что вы обязаны сдержать ради другого. И каждый раз, когда вы говорите: «Это неприлично», проверяйте: вы сейчас защищаете чьи‑то права или своё право не чувствовать?

Я закрыл блокнот.

– На этом мы сегодня завершим. А вам домашнее задание… – я позволил себе лёгкую иронию, – можете понаблюдать за собой по дороге домой. Какие истории вы прокручиваете в голове, чьи сапоги, халаты и ванны там всплывут. И что с этим делает ваше внутреннее «это неприлично».

Стулья заскрипели, аудитория зашевелилась.

Когда дверь за последним студентом закрылась, я остался в пустой аудитории.

Столы, стулья, доска с парой нестертых слов: «фантазия», «стыд», «границы». На подоконнике – забытая кем‑то пластиковая бутылка. За окном серело.

Я сел на край стола и прислушался к себе.

Честный ответ на вопрос, который я только что задавал им: что я чувствовал, слушая Евгения?

Нет, не так. Что я чувствовал, наблюдая, как на словах «сапоги» и «ремень» у половины аудитории чуть меняется дыхание?

Я закрыл глаза на секунду. Внутри всплыла не аудитория и не Евгений. Всплыл номер дешёвой гостиницы, оранжевый свет фонаря, падающий на кожу женщины, стоящей ко мне спиной.

И моё собственное, очень отчётливое тогдашнее ощущение: «Так нельзя. Но я всё равно хочу».

Я открыл глаза, выровнял дыхание, взял сумку. На автомате отметил в блокноте коротко:

«Семинар. Тема: неприлично чувствовать. Моя реакция: номер в отеле , спина женщины, оранжевый цвет. Откуда такая точность воспоминания?»

Я по привычке достал телефон, проверил сообщения. Одно – от неё.

«Сегодня можешь? Через два часа. Та же гостиница».

Я немного задержал палец над экраном, прежде чем написать: «Да». Все мои сегодняшние речи про «фантазии, чувства и действия» аккуратно сложились в одно короткое действие.

На улице серость и город, в котором людям по‑прежнему неприлично говорить, чего они на самом деле хотят.

Глава 5

Мы встречаемся раз в неделю. Иногда чаще, иногда реже – как совпадёт расписание, настроение, возможность вырваться из своих «нормальных» жизней.

У неё есть муж. У меня – аккуратная пустота, к которой я давно привык. Мы не устраиваем сцен ревности, не задаём лишних вопросов. Нас связывает только одно – одинаковое желание. Почти честное.

Мы оба любим секс ради секса.

Без обещаний, без долгих разговоров о чувствах, без попыток превратить ночную вспышку в дневной контракт. Мы не обсуждаем детство, родителей, травмы. Не касаемся того, что я каждый день слушаю в кабинете. Максимум – краткое: «Как дела?» в коридоре гостиницы, пока я оплачиваю номер.

Основное происходит за дверью.

Это самая обычная гостиница «на час». Неприметное здание без вывески, тёмный холл с искусственным фикусом. На ресепшене – женщина с взглядом, в котором сплошное равнодушие.

Внутри номера всё предсказуемо.

Тёмные тона: бордовый и чёрный. На стенах – зеркала. На потолке – тоже. Кровать шире, чем нужно двум людям, с глянцевым изголовьем. На тумбочке – бутылка воды с каплями конденсата. В углу – плазма. По умолчанию на ней крутится порно. Звук негромкий, но стоны слышны уже на пороге – как будто тебя ждут и всё это время не хватало именно тебя.

Когда я был моложе, я был уверен, что никогда не окажусь в таком месте всерьёз.

Порно было «не про меня». Слишком грубо, слишком примитивно, слишком далеко от тех сложных историй, которые я слышал на работе. Люди на экране не казались живыми. Декорации – картонными. Оргазмы – нарисованными.

Я говорил себе, что меня это не трогает. Что мои фантазии устроены тоньше. Что меня интересует не просто секс, ради секса, а динамика желаний, бессознательные сценарии – всё это.

Я активно менял партнёрш, не страдая угрызениями совести по поводу того, что у меня была жена. А когда ей надоело, и мы развелись, мне надоела и смена партнёрш. Всё стало обыденно: блондинка, брюнетка, повыше, пониже, худее, толще – но глобально ничего не менялось. Один и тот же трах с разными прическами.

В какой‑то момент я понял, что не хочу больше притворяться. Не хочу разыгрывать интерес к чужой биографии, изображать ухаживание и вежливое соблазнение. Я просто хочу оказаться в комнате, которая пропахла сексом. В комнате, где тела отражаются в зеркалах, а мои и её стоны сливаются со стонами тех, кто за моей спиной на экране вытворяет то, что я никогда не позволю себе повторить в собственном футляре «так неприлично».

Я могу сколько угодно объяснять это профессией, выгоранием, чем угодно. Но факт остаётся фактом: стоит включить этот чёртов экран – и у меня встаёт. Даже если секунду назад сперма стекала по её бёдрам. В терминах лекции это называется «условный стимул» и «подкрепление». В терминах тела – просто включатель.

Теперь я знаю, что то, что происходит на экране, меня возбуждает. Её – тоже.

Не потому, что там что‑то особенно извращённое или изысканное. Чаще всего – стандартный набор: кто‑то в чулках, кто‑то на коленях, кто‑то делает вид, что сопротивляется. Меня возбуждает не содержание, а отсутствие стыда.