Ася Кефэ – Дом из тюля (страница 4)

Евгений на секунду опустил голову.

– Я родился слабым, болезненным. Родовая травма, ортопедические приспособления, какие‑то железки, гимнастика… У меня есть сестра‑близнец, Софья. Она полная противоположность. Здоровая, сильная, активная. Лидер с рождения. Меня буквально вытаскивали щипцами следом за ней. Где‑то там акушерка накосячила, её потом уволили, но мне от этого легче не стало. Долго не мог нормально ходить, хромота осталась и сейчас.

Он чуть придвинул к себе стакан, но так и не отпил.

– В нашей паре лидером была Софья. Ей сходило с рук почти всё. Она нарушала запреты, и отец ей прощал: «Она же девочка». Меня он дрессировал иначе. Требования – жёстче, наказания – хуже. И вот вырастает такой мальчик, который привык, что он слабее, хуже, виноват по умолчанию. Я не скажу, что сидел и мечтал, чтобы меня били. Но где‑то в теле уже записалось: боль и унижение – это привычный язык, на нём с тобой разговаривает мир.

Он чуть наклонил голову, всматриваясь в чей‑то крайний ряд.

—Отец застал меня в сапогах…, я уже говорил. После этого был жуткий разговор про «позор семьи», про «будешь в дурке колоться». Я тогда впервые по‑настоящему испугался. Не своих желаний – его реакции. И вот тут начинается самое интересное. Вместо того, чтобы признать: да, мне это нравится, давайте разберёмся, – я начал прятать это от всех. От отца, от сестры, от будущей жены. От самого себя.

Он откинулся на спинку стула.

– Жену мне действительно нашли. Добрую, терпеливую. Мы поженились. Свадьба шикарная, тосты. Все были счастливы: «Вот, у Жени жена, значит, всё в порядке». А я в первую брачную ночь думал не о том, как её раздеть, а о том, как спрятать в шкаф сапоги, чтобы она их не нашла.

Он посмотрел куда‑то поверх голов.

– В какой‑то момент я понял, что всё, что связано с реальной близостью, вызывает у меня тревогу. Ласка, нежность, «правильный» секс… Я напрягался, как будто меня сейчас будут экзаменовать. Но стоило появиться боли, унижению или хотя бы угрозе наказания – и всё становилось ясно. Тело говорило: «Вот оно, родное».

Он сделал паузу, позволив словам осесть.

– Я дошёл до психотерапевта не потому, что вдруг почувствовал себя плохим. А потому что жизнь вокруг начала сыпаться. Партнёр по бизнесу откровенно пользовался моей мягкостью, жена грозилась разводом: у нас давно не было близости. Я чувствовал, что меня отовсюду выжимают и где‑то внутри назревает взрыв.

Он улыбнулся, вспоминая.

– Психолог у меня была… очень правильная. Ровный голос, аккуратные формулировки. Сидела, смотрела на меня и говорила вещи вроде: «Присутствие сильной сестры‑близнеца обострило конфликты бисексуальности и усилило женскую идентификацию…» – он чуть изменил голос, имитируя спокойный тон. – «…тем самым усилив тревогу по поводу кастрации. Вспышки перверсной деятельности спровоцированы тяжёлым чувством вины, возникшим в результате множества тщетных попыток противостоять давлению и желанию превзойти вашего властного отца и сильную сестру…» И так далее.

Несколько студентов невольно улыбнулись. Илья молчал, давая ему продолжать.

– Я сидел, кивал и думал: «Ну да, всё логично. Очень красиво сказано». И одновременно замечал, как где‑то на краю сознания у меня возникает другая картинка. Та же женщина‑психолог, только не в строгой блузке, а в кожаном обтягивающем костюме и лакированных ботильонах. И она не объясняет мне мои конфликты, а берёт в руки ремень.

«Иногда самые правильные слова становятся просто дорогой упаковкой для старых сценариев», —подумал я, слушая его рассказ.

Евгений чуть опустил голову, как будто извиняясь.

– Понимаете, пока она говорила мне про вину и кастрацию, я уже видел, как ремень скользит в ее руке. И с какого‑то момента мне стало всё равно, о чём она говорит. Я пришёл, чтобы разобраться с тем, что партнёр по бизнесу меня обманывает и жена не хочет жить со мной. А ушёл с новой, очень подробной фантазией о том, как меня бьют.

Он развёл руками.

– Это и есть то, что я называю самобичеванием. Я мог бы всю жизнь искать в этом глубинные смыслы: отца, сестру, травму при родах. И да, они там есть. Но есть и простая, телесная правда: в какой‑то момент боль стала для меня самым понятным языком мира. На нём со мной разговаривали с детства. И я выучил этот язык лучше остальных.

Он поднял голову и посмотрел прямо в аудиторию.

– Я не стою перед вами как «исправившийся» или как человек, который от всего этого избавился. Нет. Я по‑прежнему надеваю сапоги. По‑прежнему могу возбудиться от мысли, что меня поставят на колени. Разница в том, что я перестал делать вид, будто этого во мне нет. И перестал врать себе, что это «просто игра».

Он на секунду замолчал.

– Когда мне впервые сказали слово «парафилия», я обиделся. Сейчас я понимаю, что мне обидно было не за себя, а за то, как легко люди прячут под этим словом всё, что им страшно. Мне хотелось бы, чтобы вы – он кивнул в сторону аудитории, – когда будете работать с такими, как я, помнили: перед вами не «извращенец». Перед вами человек, который нашёл очень кривой, но свой способ вынести то, что с ним происходило. И если вы будете видеть только сапоги, вы упустите всё остальное.

Он откинулся на спинку стула, как будто закончил.

– Всё, – сказал Евгений. – Можете спрашивать.

Но по тому, как он начал сжимать горлышко бутылки и избегать взглядов, я понял: с вопросами он не справится. Пора его отпускать. Моя задача не навредить им. Эти люди и без нас живут на пределе кожи.

– Вопросы – в следующий раз, остановил я нарастающий гул в аудитории. Разбор кейса после перерыва.

Я видел по лицам студентов, как в них борются любопытство, отторжение, сочувствие. Видел и то, как некоторые опускают глаза – не потому, что им стыдно за Евгения, …а потому что где‑то внутри у каждого шевельнулись свои, очень личные «сапоги». Кто‑то просто ещё не придумал для них красивое объяснение.

Я закрыл папку с надписью: «Кейс. Евгений» и отметил про себя: «Триггеры: боль, унижение, женская обувь, голос отца, сестра‑лидер».

Я подошел к большому окну и поймал себя на том, что вспоминаю, как Евгений описывал ощущения: легкий удар, «ай» в теле, ощущение лаковой кожи под пальцами. И где‑то глубоко, совсем неслышно шевельнулось знакомое: ««Интересно. Почему я так отчётливо это представил?». Побочный эффект эмпатии, – автоматически подсказывает профессиональная часть. Остальное молчит.

Глава 4

В аудитории ещё чувствовалось напряжение после истории Евгения. Я закрыл папку, отпил воды и немного выждал, давая тишине уплотниться.

– Давайте начнём с простого, – сказал я. – Не про диагнозы. Про вас. Что вы чувствовали, пока слушали его?

Пауза была длиннее, чем положено на семинаре. Студенты шуршали тетрадями, кто‑то отвёл взгляд в телефон. В таких моментах всегда есть один, кто не выдерживает.

– Мне было… неприятно, – сказала девушка с третьего ряда. – Не знаю, как правильно описать. Как будто он… переходит какие‑то границы. Это… неприлично.

Я кивнул.

– Что именно «неприлично»? Его фантазии? То, что он о них говорит? То, что вы это слышите?

Она смутилась, поправила ручку.

– Ну… всё сразу. Мужчина в женских сапогах… родитель застал… – она запнулась, подбирая нейтральные слова. – Я не понимаю, как можно этим… гордиться. И вы… приглашаете его в аудиторию. Это… – она поискала взглядом поддержку, – неправильно, мне кажется.

Кто‑то на задней парте хмыкнул. Я перевёл взгляд в зал.

– Кто‑нибудь ещё? Сейчас не анализ, а реакция. Только честно: «мне мерзко», «мне жалко», «мне смешно» – всё годится. Это не экзамен.

Рука поднялась в конце ряда, у стены. Высокий парень, аккуратная борода, блокнотик в руках.

– Лично мне было интересно. И… местами даже… – он замялся, но досказал, – возбуждающе.

По рядам прокатился смешок, кто‑то фыркнул.

Я замечаю не только смешки, но и то, как несколько человек быстро опускают глаза в тетради, как девушка с третьего ряда напряглась, прижала локти к корпусу.

– То есть вы, – уточнил я спокойно, – испытывали сексуальное возбуждение, слушая, как мужчина рассказывает о том, как его бьют и как он надевает женские сапоги?

– Нет. Я ловил себя на том, что мне… нравится эта открытость. Но и да… картинка в голове включалась.

На последнем ряду кто‑то едва слышно присвистнул. Классическая защитная реакция: осмеять, прежде чем признать, что у тебя тоже есть картинка в голове.

– Спасибо, – сказал я. – Это и есть то, ради чего мы здесь сидим. Не ради правильных терминов, а ради вот этих «мне неприятно» и «мне показалось…».

Я повернулся к девушке.

– Вы сказали: «неприлично». Давайте попробуем разобрать, что это значит. У нас в культуре есть два больших табу. Первое: «нельзя делать». Второе: «нельзя чувствовать». С «нельзя делать» нам проще. Есть законы, мораль, договорённости. Нельзя причинять вред другому без его согласия. Нельзя трогать ребёнка. Нельзя заставлять. Это про действие.

Я сделал короткую паузу.

– Но есть ещё «нельзя чувствовать». Нельзя возбуждаться от чужой истории – это «грязно». Нельзя представлять себя на месте того, кто сейчас рассказывает эту «грязь» – это тоже «грязь». Нельзя позволять себе. И вот здесь начинается настоящий хаос. Потому что с чувствами гораздо сложнее договориться, чем с поведением. Они приходят сами.