Ася Кефэ – Дом из тюля (страница 6)

Там никто не делает вид, что «это не главное». Никто не рассказывает, что брак – это прежде всего духовная близость, а тело – опция. Никто не спрашивает: «Нормально ли так хотеть?» Они просто делают.

Мне одновременно стыдно это признавать и невозможно отрицать.

Я – человек, который часами объясняет студентам, что порно формирует искажённые представления о сексе, – сам лежу на кровати с зеркальным потолком и чувствую, как именно эта картинка ускоряет дыхание у женщины рядом.

Иногда я смотрю не на экран, а в зеркало над нами.

Оттуда на меня смотрят два тела в бордовой комнате. Моё – слишком знакомое. Её – местами закрыто тенью. На заднем плане – маленький прямоугольник телевизора, где другие тела совершают похожие движения в другой декорации.

Сцены накладываются.

Я вижу, как она выгибается, и одновременно – как женщина на экране выгибается почти так же. Я слышу её вдох и знаю, что там, за стеклом, кто‑то тоже задыхается – по заказу режиссёра. В какой‑то момент моё тело перестаёт различать, откуда пришёл импульс: из её горла, из динамика или из моей головы.

В такие моменты я становлюсь зрителем в собственном номере. Зрителем, которому привычнее, чем участнику.

Как будто выхожу из тела на полметра в сторону и описываю происходящее:

Мужчина и женщина встречаются раз в неделю в дешёвой гостинице. Они мало говорят. Их связывает привычная, надёжная форма разрядки. На стенах – зеркала, на потолке – тоже. На экране – люди, которые делают вид, что им не стыдно.

Мужчина профессионально знает, какие механизмы здесь задействованы: подражание, идентификация, снятие контроля через третье, «наблюдаемое» тело. Он мог бы разобрать это на лекции, сослаться на исследования, привести статистику.

Но сейчас он не читает лекцию. Он стоит на коленях на кровати, ловит взгляд женщины в зеркале и чувствует, как в нём самом что‑то отзывается скорее на движение света по её коже, чем на сюжет. А может, и на сам сюжет, который отражается сразу в нескольких зеркалах.

В углу чуть колышется полупрозрачная ткань – тюлевый балдахин над кроватью, натянутый на металлическую раму. Его можно отодвинуть, можно опустить вниз, замкнув вокруг нас мягкий квадрат.

Я не уверен, был ли балдахин здесь с самого начала, или мы просто выбрали «тот самый» номер, где он есть.

Полупрозрачная ткань провисает между нами и потолком, как вторая кожа. Через неё отражение в зеркале становится чуть размытым, приглушённым. Мы по‑прежнему видим себя – в изгибе потных тел, в рывках дыхания, – но будто уже через фильтр.

Тюль над нами напоминает мне о том сне‑городе, который вернулся днём. О простынях, развешанных между домами. О дыме, принимающем форму ткани. О том, как легко спрятать огонь за полупрозрачной материей и назвать это «интерьерным решением».

Она опускает балдахин до конца.

Здесь, под этим импровизированным «домом из тюля», мы как будто попадаем в отдельную зону, где можно делать то, о чём не принято говорить. Здесь можно стонать громче, чем прилично; извиваться от прикосновений губ к телу, которое реагирует, как оголённый нерв, на малейшее движение. Снаружи остаются ресепшен, муж, кабинет, институт. Внутри – тела, зеркало и чужое порно, которое честнее любого разговора.

Мой наблюдатель не отключается в такие моменты. Тело и наблюдатель живут отдельно. Тело продолжает содрогаться от очередного оргазма, а мысли кружат над нами, как камера.

Я думаю не только о том, как мне хорошо, но и о том, как это могло бы выглядеть со стороны. Как кто‑то, сидящий в тёмной аппаратной, переключает каналы и на секунду задерживает картинку: номер, кровать, два тела под белым балдахином, на заднем плане – мерцающий экран. Я не знаю ещё, что однажды окажусь по обе стороны экрана. Пока это просто удобная фантазия – я за кадром, они в кадре.

Как человек в соседнем доме видит только силуэт на тюле и не знает, что именно там происходит. Догадывается. Додумывает. Возбуждается или осуждает.

Думаю о том, что, возможно, если бы мне дали выбор: выключить экран навсегда или оставить его включённым, я бы выбрал второе. Не потому, что не могу без порно, а потому что с ним мне проще признать: я тоже – всего лишь тело, которое реагирует на картинку.

И каждый раз, выходя из этого номера, я возвращаюсь в мир, где мне снова предстоит быть тем, кто объясняет другим, как устроено желание. Тем, кто должен выдерживать чужой стыд, не показывая своего.

По пути домой я иногда ловлю себя на смешной мысли:

если бы мои студенты увидели меня здесь, под тюлевым балдахином, глядящим то на зеркало, то на экран, они бы сказали: «Это неприлично».

И были бы правы – в своём смысле.

Лежу, смотрю на своё отражение в зеркале на потолке и ловлю мысль, которую потом перенесу в блокнот:

«Гостиница. Тюлевый балдахин как дом из тюля. Порно – как честное признание: мне можно возбуждаться от картинки. Чем мой кабинет отличается от этого номера? Тем, что должен выдерживать чужой стыд, не показывая своего. Чужие фантазии – тема дискуссии. Свои – служебная тайна. Разница только в том, что там я не имею права трогать.

Глава 6

Она вернулась из душа.

Волосы ещё влажные, собранные в небрежный узел. Капли стекают по шее, исчезают под полотенцем, повязанным наспех. В руках – её сумка, телефон, ключи. Обычный набор женщины, которая только что занималась сексом с мужчиной, не своим мужем.

Я смотрю на неё и вдруг понимаю, что почти ничего о ней не знаю.

Я знаю, как она дышит, когда кончает. Знаю, как напрягаются мышцы у основания шеи, когда она сдерживает крик. Знаю, как меняется её взгляд, когда я кладу руку ей на затылок. Но я не знаю, что она ест на завтрак, какие сериалы смотрит, какой звук будильника стоит у неё на телефоне.

Это кажется странно: я могу описать расположение родинок на её теле, но не помню, как зовут её мужа. Однажды она назвала его по имени, но оно не закрепилось. Сознание отказалось держать третьего в этом номере.

Она надевает бельё, юбку, блузку – быстро, деловито. В её движениях нет ни истерики, ни особой нежности. Просто женщина, возвращающая себе социальную оболочку после часа, проведённого без неё.

– У тебя есть сегодня приём? – спрашивает она, поправляя воротник.

– Нет, – отвечаю я.

Она кивает. Её это мало интересует. Как и меня не интересует то, что она будет делать после встречи со мной.

Мы редко говорим о себе. С самого начала установили негласное правило: минимум биографии, максимум тела. Никаких «а как ты к этому пришёл», никаких попыток сделать из этого роман. Нас связывает только одинаковое желание: возможность забыть, кто мы по паспорту, на время, отведённое оплаченной комнате.

Иногда я думаю, что это – самая честная форма отношений из всех, что у меня были.

Она смотрит на себя в зеркало – то самое, в рост, у стены напротив кровати. Проверяет макияж, хотя он почти не сбился. Я вижу её отражение и своё – на заднем плане, в расстёгнутой рубашке. Между нами всё ещё свисает тюлевый балдахин, отодвинутый в сторону.

Если бы кто‑то сейчас заглянул в номер, мы бы выглядели как люди, только что закончившие деловую встречу. Ничего предосудительного. Чуть растрёпанные волосы, расправленная юбка, лёгкая усталость в глазах.

Она берёт сумку, бросает быстрый взгляд на кровать – так, будто проверяет, всё ли забрала. Я уже знаю: она ничего не забывает.

– Напишу, – говорит она.

– Хорошо, – отвечаю.

Мы выходим вместе, но в коридоре автоматически держим дистанцию. На ресепшене она чуть раньше подходит к стойке, протягивает ключ. Я задерживаюсь у входа, достаю телефон, делаю вид, что что‑то проверяю. Это отработанный ритуал: не выходить вместе, не создавать даже видимость пары.

Снаружи – парковка, серый асфальт, машины, выстроившиеся в неровный ряд. Она идёт к своему автомобилю быстрым шагом. Я – к своему. На секунду наши взгляды пересекаются через пространство капотов и стекла.

Мы киваем друг другу, как едва знакомые люди, случайно встретившиеся у супермаркета.

Никаких поцелуев, объятий, задержанных рук. Только короткий, почти деловой жест: «До связи». Можно было бы подумать, что мы коллеги, которые обсуждали проект в переговорной, а не трахались под порно на час в дешёвой гостинице.

Я сажусь в машину, завожу двигатель. В зеркале заднего вида вижу, как её автомобиль выезжает со стоянки, включив поворотник. Она сливается с потоком, и через минуту я уже не могу отличить её машину от десятка других.

Через полчаса я уже дома.

Квартира встречает тишиной и знакомым порядком. Кухня аккуратна, в раковине пусто. На подоконнике – чашка, которую я не успел помыть и теперь мысленно отмечаю как нарушение собственного режима.

Я иду в ванную и включаю воду.

Сегодня я моюсь дольше, чем обычно. Не в том профессиональном смысле, когда смываешь с себя дневные истории клиентов. Скорее – как будто пытаюсь снять с кожи тонкую, невидимую плёнку.

Вода горячая, почти обжигающая. Я стою под струёй, пока плечи не начинают покалывать. Мою голову дважды, хотя не чувствую особой необходимости. Провожу мочалкой по груди, животу, бёдрам – тщательно, с избыточной педантичностью.

Где‑то в глубине есть ощущение, что я очищаюсь не от секса как такового, а от чего‑то, что прилипло к нему.

От чужих стонов на экране, от отражения в зеркале, от вида собственных рук на её теле. От того, как легко я согласился смотреть порно, которое ещё несколько лет назад считал «не про себя». От того, что мне понравилось не только то, что мы делали, но и то, что кто‑то делал на экране.