Ася Кефэ – Дом из тюля (страница 7)

Я вспоминаю, как сегодня на лекции говорил студентам о том, что «чувства – не преступление» и что «вы не отвечаете за то, что у вас шевелится внутри при виде чужой истории». И ловлю себя на странном желании: применить эту же фразу к себе.

«Мне можно возбуждаться от того, что я вижу на экране. Это не делает меня хуже».

Я знаю, что это правда. И всё равно моюсь так, будто пытаюсь отмыть не тело, а сам факт этого возбуждения.

В какой‑то момент я выключаю воду и стою в душе, слушая, как капли ещё стекают по стенам. Воздух наполнен паром, зеркало затянуто. На секунду ванная становится похожей на ту, где Марго шептала своё новое имя. Я отгоняю эту ассоциацию – не сейчас.

Вытираюсь медленно, машинально. Надеваю домашние штаны, футболку. На кухне наливаю себе воду, выпиваю залпом. В квартире тихо. Слишком тихо, как всегда после длинного дня и короткой, выверенной встречи.

Я устраиваюсь на диван, на ритуальные свои «пять минут». Под головой – подушка, в стороне – телефон, экран погашен. Я знаю, что она не напишет сегодня: у нас негласное правило не перегружать друг друга сообщениями. Всё главное уже произошло.

Глаза закрываются быстрее, чем я успеваю заметить. Тело благодарно сдаётся короткому провалу.

Мне снова снится город.

Тот же, что в прошлый раз: узкие улицы, выгоревшие стены, низкие дома с плоскими крышами. Но что‑то изменилось. Воздух тяжелее. Солнце ниже. Тени гуще.

Я иду по той же улице, где уже был. Детали знакомы: старик у стены, мальчишка с тряпичным мячом, женщина на балконе, встряхивающая простыню. Но теперь ткань, которую она держит, не просто белая. По краю – узкий кружевной орнамент, как на старинном белье. Простыня кажется не просто выстиранной, а почти интимной.

Запах тоже другой. Тогда было сухо, как в печке. Сейчас в воздухе слышится что‑то ещё: прелая ткань, пот, специи. Как будто кто‑то сушил здесь не только бельё, но и тела.

Я поворачиваю в боковой переулок. Здесь тесно, стены почти сходятся, оставляя полоску неба. Окна приоткрыты. За одними – смех, за другими – сдавленный шёпот. Где‑то хлопает дверь.

Я чувствую, как улица насыщена чем‑то, о чём обычно не говорят. Это не романтика, не любовь. Скорее – постоянное, фоновое возбуждение живых существ, которые вынуждены жить слишком близко друг к другу.

За деревянной дверью слева слышится ритмичный скрип. Доски стонут в такт чьим‑то движениям. В щели между косяком и дверью пробивается полоска света. Я знаю этот звук: так скрипит кровать, когда кто‑то пытается не шуметь – и всё равно выдаёт себя.

Если бы это был рассказ клиента, я бы отнёсся к нему как к факту биографии. Сейчас же я стою на улице чужого сна и не могу не прислушиваться.

Скрип стихает. Слышен приглушённый женский смешок. Потом – мужской вздох. Я иду дальше, словно ничего не произошло, но тело чуть откликается – где‑то внизу живота.

За следующим окном – другой звук. Кто‑то шлёпает по ткани, будто выбивает ковёр. Потом понимаешь: это не ковёр. Кожа. Удары не сильные, но частые. В паузах – короткие «ах», которые то ли стон, то ли выдох.

Я по инерции пытаюсь «диагностировать»: игра это, насилие, ритуал? Но во сне инструментов диагностики меньше. Остаётся только ощущение: здесь сейчас кому‑то больно и хорошо одновременно. И это их язык.

Дальше – маленький внутренний дворик. В центре – низкий каменный бортик, что‑то вроде колодца или декоративного основания. На нём сидит девушка, босиком, в длинной рубахе. Ткань задралась до колен, обнажая голени. Она перебирает ногами пыль, смотрит куда‑то поверх крыш.

Я знаю – точнее, чувствую, – что она ждёт кого‑то. Не меня. Кого‑то другого.

В проёме двери напротив появляется мужчина. Он делает ей знак. Она встаёт, идёт к нему, не опуская взгляд. На миг их силуэты пересекаются с линией света из окна наверху, и её рубаха кажется почти прозрачной.

Я остаюсь во дворе один. Но ощущение присутствия в этих сценах – слишком явное. Я не участник, но и не просто наблюдатель. Скорее – тень, которой почему‑то можно всё видеть.

В дальнем углу двора натянута верёвка. На ней сушится бельё: простыни, рубахи, мужские штаны. Среди них – что‑то тонкое, почти невесомое. Я подхожу ближе. Это тюль.

Тот самый рисунок по краю, что я видел на простыне у женщины на балконе. Ткань колышется от лёгкого ветра, задевая мне плечо. Прикосновение почти реальное – прохладное, щекочущее.

Я поднимаю голову, и на секунду мне кажется, что тюль свисает не только на верёвке, но и где‑то сверху, над всем этим двором. Как балдахин, натянутый над целым кварталом.

Под этим балдахином – люди, которые делают вид, что заняты делами: кто-то чистит рыбу, кто-то ссорится, кто-то торгуется. Но между делом они касаются друг друга чуть дольше, чем положено. Задерживают взгляд. Шепчут не только о цене товара.

Меня накрывает странное чувство: будто весь этот город живёт в режиме постоянного, приглушённого возбуждения. Не праздника, не оргии – а именно тихой, повседневной похоти, вплетённой в бытовой шум. Как если бы в каждом дне обязательно была щёлка, через которую просачивается то, что называют «неприличным».

Я делаю шаг назад, и тюль снова касается моего лица. Запах ткани неожиданно знаком: смесь порошка, пыли и чего‑то ещё. Я понимаю, что уже чувствовал его – в гостинице, когда наклонялся к балдахину. И ещё где‑то раньше, давно.

– Ты всегда здесь был, – говорит чей‑то голос у меня за спиной.

Я оборачиваюсь.

Передо мной стоит мужчина. Лицо неясное, как в плохом фокусе, но глаза – очень чёткие. В них нет ни укора, ни участия. Скорее – лёгкое узнавание, как у коллеги на конференции. Он выглядит так, будто просто продолжает давно начатый разговор.

– Ты же знаешь, – продолжает он спокойно, – что всё, что ты слышишь в своём кабинете, уже было здесь. Много раз. Ты просто смотришь на повтор.

Я хочу что‑то сказать – спросить, кто он, откуда это знает, причём здесь я. Но губы не слушаются. Во сне иногда так: тело чуть отстаёт от мысли.

– Ты думал, что ты снаружи, – мужчина чуть улыбается. – Но ты всегда был под этим тюлем.

Он кивает куда‑то вверх. От этой фразы внутри что‑то проваливается, как в лифте. Я поднимаю голову. Над нами – всё тот же полупрозрачный купол ткани, закрывающий небо. Свет проходит сквозь него, делая воздух мутноватым, как в дешёвом мотеле.

Я моргаю – и вижу уже не каменные стены, а бордовые обои гостиничного номера. Вместо белья на верёвке – балдахин вокруг кровати. Вместо двора – прямоугольник комнаты. Тени двигаются по стенам так же, как двигались по стенам того двора.

Я пытаюсь отойти, но ощущаю под руками не камень, а знакомую, слишком мягкую поверхность матраса.

В этот момент я просыпаюсь.

Потолок над головой – обычный, белый, без зеркал. В комнате темно, только полоска уличного света пробивается сквозь настоящий тюль на окне. Он чуть шевелится от движения воздуха.

В горле сухо. Я сажусь, провожу руками по лицу. Сердце бьётся чаще, чем следовало бы после дневного сна. В комнате пахнет не тканью, не пылью, а моей собственной кожей и слабым запахом геля для душа. Но где‑то на границе восприятия всё ещё стоит тот самый привкус – нагретой ткани и чьих‑то тел.

Я смотрю на окно. Тюль кажется безобидным, обычным. Но мысленно я уже записываю:

«Сон. Город. Переулок, звуки секса за дверями, девушка в рубахе, тюль над двором. Фраза: «Ты всегда был под этим тюлем». Вопрос: сколько во мне самого из этих сцен, а сколько – профессиональная деформация?»

Я кладу блокнот на стол, ложусь обратно и какое‑то время смотрю в потолок.

Где‑то в глубине уже шевелится мысль, от которой я пока отмахиваюсь: если бы это рассказал мне знакомый, я бы посоветовал ему найти себе психоаналитика.

Я закрываю глаза. На тюле у окна играет свет фар проезжающей машины. На секунду кажется, что это чей‑то силуэт. В этот момент телефон завибрировал. Я вздрогнул, словно от толчка, который окончательно вернул меня в этот мир.

Глава 7

Я всё ещё смотрю на светящийся экран телефона, словно решая, стоит ли вообще открывать сообщение.

На экране – незнакомый номер. Точнее, номер знакомый, но я его не сохранял. Клиенты, которые пишут между сессиями, лежат у меня в памяти телефона без имён – ещё одна иллюзия границы.

«Здравствуйте, Илья. Это Марго. Я не знаю, можно ли писать вам вот так, но после разговора я опять стала Марго в ванной. Закрыла дверь, включила воду, зеркало запотело. Только в этот раз я представляла, что в дверях стоите не выдуманный мужчина, а вы.

Я знаю, что это неправильно. Но я не могу это выкинуть. Я думала, как вы смотрели бы на меня, если бы знали, что я сейчас делаю с собой. И от этой мысли мне стало ещё … сильнее.

Вы же говорили, что фантазии можно приносить в кабинет. Я приношу. Просто пока вот так.»

Текст обрывался на «вот так». Я невольно отметил: без смайликов, без «ха-ха», без попытки сгладить сказанное шуткой. Слишком взрослое, слишком прямое письмо для «я не знаю, можно ли».

Я чувствовал, как внизу живота отзывается короткий, узнаваемый импульс. Не тот, как в гостинице, когда тело уже знает, что сейчас будет. Другой: плотный, вязкий, замешанный на ощущении нарушения.

Клиенты иногда путают границы. Это не редкость. Кто‑то пишет в два часа ночи про суицидальные мысли. Кто‑то присылает фотографию шрама. Кто‑то – стихи. Кто‑то – эротические фантазии, в которых терапевт отыгрывает роль идеального партнёра.