Ася Кефэ – Дом из тюля (страница 2)

Она говорит про «свет», и я невольно представляю прожектор, вырезающий круг на сцене, куда она сама не выходит. Вместо сцены – её ванная, вместо прожектора – тусклый свет над зеркалом, вместо костюма – тонкий халат.

Я делаю пометку: «Имя как разрешение. Ритуал как самоприсвоение тела».

– Я верно понимаю, что прошло много времени, прежде чем вы познакомились с Марго?

– Да, вы правы. Я очень долго была Машей. Я снимала халат и замирала, видя в зеркале своё привычное отражение: плечи чуть сведены, живот, который хотелось втянуть, грудь – маленькая и какая‑то неправильная.

– Когда вы выходили замуж, вы были уже Марго или ещё Маша?

– Конечно, Маша. Если бы я тогда была Марго, всё было бы иначе.

– Но если вы Марго, вы теоретически можете многое. Можете позволить себе отношения с мужчинами, которые будут вас желать. Можете позволить себе раскованность в желаниях. Что вас держит?

– Я не знаю. Если бы я знала ответ, наши отношения с мужем были бы совсем иными.

– Как вы решили, что готовы прийти на терапию? – спрашиваю я после паузы.

Она смотрит на меня пристально, словно решая, сколько правды можно себе позволить в этом кабинете.

– Когда поняла, что Марго получается только в ванной, – говорит она. – А в спальне я снова становлюсь Машей. И ещё… – она на миг отводит взгляд. – Мой муж не спит со мной. Уже несколько лет. Официальная версия: проблемы с потенцией и «в браке не обязательно иметь секс, если он ему не нужен». Но понимаете, врач сказал, что у него «всё нормально, потенция у него есть». Значит, проблема в другом. Она во мне.

Она поправляет край юбки, хотя тот и так лежит безупречно.

– Я ходила на курсы, – добавляет она. – «Пробуди свою богиню», все эти тренинги. Покупала бельё, игрушки… Я всё это делала очень старательно. Как отличница. Но когда я выхожу из ванной, из своей «Марго», и ложусь в кровать – он отворачивается, и я забываю про все свои намерения. Я как будто снова голая, но уже не телом, а… – она замолкает, поднимая на меня глаза.

– Стыдом, – подсказываю я мягко.

– Да, – выдыхает она. – Стыдом.

Я не спешу комментировать её мужа. В подобных историях слишком легко назначить виноватого и слишком рано объявить диагноз. Вместо этого переформулирую:

– То есть ритуал помогает вам чувствовать себя живой, но он не меняет динамику в паре?

– В точку, – кивает Марго. – В ванной у меня есть тело. В кровати – есть только отказ.

Я делаю ещё одну пометку в блокноте, одновременно слушая её дыхание: оно чуть учащается, когда она говорит «отказ». Это слово для неё – не просто факт, а удар.

На полях записываю: «Кейс №1. Марго. Ритуал идентичности → столкновение с брачной фригидностью партнёра. Тема: где кончается фантазия и начинается реальность отказа».

Пока она говорит, я замечаю, как в голове выстраивается образ: полутёмная спальня, полоска света из ванной, женщина в тонком халате на пороге и силуэт мужчины, отвернувшегося к стене. И ещё один – почти незаметный – штрих: лёгкий полупрозрачный тюль на окне, шевелящийся от ночного воздуха. Как будто сама комната не знает, на чьей она стороне. Тюль колышется, как занавес между сценой и залом.

Я отмечаю про себя это видение и откладываю в сторону. В работе важно различать: то, что вижу я, – моя ассоциация, а не её факт.

– Зачем вы пришли ко мне, Марго? – задаю я вопрос ближе к концу сессии. – Если отбросить красивые истории про имена.

Она улыбается краешком губ:

– Я хочу понять, нормальна ли я. Или я… – она делает той самой рукой неопределённый жест, – извращенка. У меня много фантазий. Некоторые из них нравятся мне самой, некоторые – нет. Я не знаю, где проходит граница. Между тем, что можно просто думать, и тем, что обязательно когда‑то вылезет наружу и всё разрушит.

Я много раз произносил студентам фразу о том, что мысль о преступлении не делает человека преступником. Сейчас она звучала у меня в голове как цитата из чужой лекции.

Я позволяю себе быть прямым:

– Вы боитесь, что ваши фантазии станут реальностью?

– Иногда, – честно отвечает она. – Иногда я боюсь обратного: что реальность так и останется хуже, чем мои фантазии.

Эта фраза заставляет меня чуть сильнее сжать ручку. Я записываю её дословно.

Внутри – короткая, почти техническая мысль: «Типичный запрос на работу с фантазиями и границами действия. Вопрос: где здесь личное, а где – отражение партнёрской динамики?»

Я вздыхаю и захлопываю блокнот.

– Хорошо, – говорю. – Давайте договоримся так: вы приносите сюда свои фантазии. Все, которые сочтёте нужным. Мы будем смотреть на них вдвоём. Не как судья и подсудимая, а как исследователи. Устроит?

– Устроит, – отвечает Марго без колебаний. – Только, Илья… – она задерживается на пороге. – Вы точно выдержите?

Вопрос звучит как шутка, но в нём есть тот самый вызов, который всегда присутствует в подобных историях. Я улыбаюсь профессиональной улыбкой:

– Это моя работа.

Когда дверь за ней закрывается, я остаюсь на минуту в тишине. За окном – обычный городской день: машины, люди, серое небо. Всё очень нормальное.

Я смотрю на свою короткую запись: «Кейс №1. Марго» и подчеркнутую фразу: «реальность хуже, чем фантазии».

Рядом, почти машинально, дописываю: «Триггеры: вода, тюль, халат». И вдруг ловлю себя на том, что вспоминаю не свой кабинет, а номер в дешёвой гостинице, где когда‑то слишком яркий тюль на окне пропускал оранжевый свет фонаря, окрашивая кожу женщины в цвет заката.

Вспышка уходит так же быстро, как пришла. Я переворачиваю страницу и делаю себе пометку уже отдельно, на полях личного дневника, крошечным почерком:

«Интересно. Откуда вдруг запах нагретой ткани?»

Глава 2

Я вернулся домой раньше обычного.

Завтра лекция в институте, надо настроиться на волну. Лифт поднимается медленно, как всегда в этом доме, и в зеркале кабины на меня смотрит мужчина сорока лет с уставшими глазами и слишком аккуратно застёгнутой дорогой рубашкой.

Я люблю свою квартиру, которая всегда встречает меня прохладой и порядком. Столы пустые, кровать заправлена, в раковине – ни одной чашки. Иногда мне кажется, что по степени аккуратности кухни можно диагностировать стадию одиночества. У меня – хроническая, с ремиссией по выходным, когда здесь бывает мой сын. Я не терплю чужих рядом с собой. Мне хорошо в этом понятном порядке, он успокаивает и говорит о стабильности, о том, что я всё контролирую.

В коридорном зеркале на секунду мелькает лицо, которое не совсем моё – как будто более молодая версия с тем же разрезом глаз. Моргание – и оно исчезает. Просто отражение, ничего мистического. Усталость плюс привычка видеть лишнее. Побочный эффект, когда десяток лет смотришь на людей так, будто они – не только то, что сейчас.

Душ включаю на автомате. Горячая вода стекает по спине, смывает дневные истории, голоса, интонации. У каждого терапевта есть свои ритуалы дезинфекции. Кто‑то пьёт, кто‑то бегает марафоны, кто‑то медитирует. Я просто стою под струёй и жду, когда шум воды заглушит внутренние голоса. Не клиентов – мои собственные комментарии к их историям.

Сегодня это не очень удаётся. Перед глазами всплывает Марго: её фраза про ванну, про то, что «в ванной у меня есть тело», и то, как она поправляла юбку, будто пыталась пригладить не складку ткани, а собственный стыд.

Я выключаю воду, вытираюсь, выбираю рубашку на завтра. Ничего особенного: светлая, без рисунка. Пиджак, часы, блокнот в сумку. Движения выверенные, экономные. Мужчина, умеющий держать себя в руках.

На кухне пью воду и смотрю в окно. На соседнем балконе кто‑то вывесил сушиться простыню, полупрозрачную, как тюль. В проёме мелькает чья‑то рука, кто‑то поправляет прищепки. Обычная жизнь. Чужая.

Я ложусь на диван на пять минут. Это всегда «пять минут» – маленькая сделка с собой. Я знаю, что могу провалиться в короткий, рваный сон. Иногда в этих промежутках снится то, что потом помогает на лекциях больше, чем любые статьи.

Закрываю глаза. Комната на секунду плывёт, потолок превращается в сероватое небо. И тут же – провал.

***

Мне снится город.

Не сегодняшний, не с пробками и рекламой, а какой‑то другой – словно вырезанный из старой книги. Узкие пыльные улочки, низкие дома с плоскими крышами, крошечные окна. Камень, глина, известка. Воздух сухой, как горло после долгой лекции.

Сначала кажется, что всё происходит в чёрно‑белом. Потом до меня доходит: просто здесь всё одного оттенка – выгоревшего. Лишь небо над крышами рвётся в цвет: густеет от синего к тёмно‑оранжевому, как будто кто‑то развёл за ним большой костёр.

Я иду по улице и чувствую себя чужаком, хотя люди кивают мне, как знакомому. Женщина на балконе встряхивает простыню, белый тюль колышется в дверном проёме лёгкой волной. За полуоткрытой дверью мелькает плечо мужчины, смех, чей‑то окрик. На углу двое спорят о цене чего‑то, что я не различаю. Мальчишка гоняет по пыли тряпичный мяч. Старик сидит у стены и дремлет, уронив голову на грудь. Всё до неприличия обычное.

Никто не выглядит грешником. Никто не носит табличку «опасен». Это просто люди, которые живут как живётся: ругаются, мирятся, торгуются, завидуют, желают, скрывают.

Я сворачиваю в более узкий переулок. Здесь прохладнее, стены ближе. Окна чуть приоткрыты, за ними – фрагменты чужих жизней: кто‑то застёгивает платье, кто‑то рвёт письмо, кто‑то стоит у стены, обхватив себя руками. Голоса сливаются в фон, как шум вентиляции в здании.