Ася Исай – Измена. Подарок для бандита (страница 4)
Аврора в моих руках начинает тихо и жалобно мяукать. Кажется, она чувствует мое состояние, впитывает мой ужас через кожу. Ее крошечное тельце напрягается, личико краснеет, а тоненькие пальчики судорожно сжимаются в кулачки.
Рома встает с кровати и натягивает джинсы. Движения резкие, злые, будто я помешала ему заниматься чем-то важным. Темные волосы взъерошены, на шее алеет свежий засос. Мой муж. Отец моего ребенка.
Смотрю на него, и внутри все обрывается. Этот человек целовал меня утром в лоб, говорил "береги себя", обещал закончить ремонт в детской к нашему возвращению.
— Ром, что ты наделал?
— Это не я. Это ты со своей беременностью совсем себя запустила, — говорит Рома, и голос его звучит холодно, отстраненно, будто мы незнакомые люди. — Посмотри на себя — растрепанная, в каких-то тряпках ходишь. Бока свисают, живот этот... Фу! — он морщится с отвращением. — О муже не думаешь, только ребенок тебя волнует. Я имею право на личную жизнь!
Каждое слово как пощечина. Инстинктивно смотрю на себя в зеркало трюмо. Вижу женщину с бледным, осунувшимся лицом, с темными кругами под глазами. Волосы собраны в растрепанный хвост резинкой для денег — некогда было искать нормальную. На мне старые джинсы, которые висят мешком — фигура еще не восстановилась после родов, да и было ли время думать о себе? Молочные пятна на свитере, который я надела наспех утром, собираясь в больницу.
Да, я не красавица. Я мать, которая месяц не отходила от инкубатора, боясь потерять единственного ребенка. Я женщина, которая забыла о себе, думая только о том, как спасти крошечную жизнь.
— Ты сам хотел этого ребенка! Мы вместе планировали!.. Ты же только сегодня утром говорил, что любишь, — слова вырываются из горла с болью, будто по живому. — Говорил, что ремонтом занят, чтобы нам было комфортно здесь жить! Обещал, что... — голос срывается на полуслове.
Аврора начинает плакать громче, чувствуя мою растерянность. Ее плач — единственное честное в этой комнате, полной лжи и предательства. Качаю ее, прижимаю к груди и чувствую, как ее тепло немного успокаивает дрожь в руках.
— Рома, милый, — мурлычет полуголая девка, переворачиваясь на животе и демонстративно выгибая спину. — Может, ко мне поедем, если она будет тут истерики устраивать? Мне вот этот вайбик вообще не подходит.
— Зайка, это мой дом, — Рома поворачивается к ней и говорит с нежностью. — Если кто-то и уйдет, то она. — тычет пальцем в мою сторону, будто я мусор, который нужно вынести.
Это не случайная связь на одну ночь. Значит, пока я боролась за жизнь нашего ребенка, он строил новые отношения.
— Ты бы о дочери подумал, — не выдерживаю, и голос звучит чужим, хриплым от слез.
Рома резко разворачивается ко мне, и в его глазах холодная, расчетливая злоба.
— Она родилась почти на три месяца раньше. Еще нужно узнать, чья это дочь!
Мир останавливается. Кровь застывает в жилах, а сердце пропускает удар. Он сомневается в отцовстве. Он думает, что я ему изменила? И поэтому…
— Ты в своем уме? — кричу я, и голос срывается в визг. — Она родилась недоношенной! Раньше срока! Ты ее даже не видел в больнице, ни разу не пришел!
— Не ори, — морщится он, будто мой крик мешает ему думать. — Соседи услышат. Алина, прости, зайка.
Алина. У куклы есть имя. Красивое, звучное имя, которое он произносит с такой нежностью, с какой когда-то произносил мое.
Алина неторопливо встает с кровати, и каждое ее движение — это демонстрация. Она медленно, словно в замедленной съемке, снимает с себя мой халат. Идеальное тело — плоский живот без единой растяжки, высокая грудь, длинные, стройные ноги. Все то, что я потеряла за время беременности.
Она стоит обнаженная посреди моей спальни, уверенная в своей красоте, и смотрит на меня с жалостью. Словно говорит: "Посмотри, что он выбрал вместо тебя".
Тошнота душит. Воздуха не хватает. Комната плывет перед глазами, будто я смотрю на нее через воду. Нужно уйти. Немедленно. Не могу больше этого видеть, слышать, дышать этим воздухом предательства.
Не помню, как выхожу из квартиры. В ушах звенит, будто после взрыва, перед глазами пляшут красные круги. Аврора плачет в полный голос, и я качаю ее, прижимаю к себе, шепчу что-то бессвязное, пытаясь успокоить и ее, и себя.
Внутри такая пустота, что кажется, душа вымерзла. Выхожу на улицу. Таксист, который привез нас, уже уехал. Стою у подъезда с младенцем на руках и сумкой у ног, и понимаю, что мне некуда идти.
Куда? К маме? Но как объяснить? Как сказать, что муж, за которого так переживали, что он меня недостоин, оказался именно таким?
Нужно уйти. Подальше отсюда. Не могу стоять под окнами, где сейчас они... Не могу думать о том, что они там делают.
Наклоняюсь за сумкой, но пальцы не слушаются — онемели от адреналина и шока. Сумка тяжелая, ручка выскальзывает из ослабевших пальцев, сумка падает на асфальт и катится к проезжей части.
Не думая, бросаюсь за сумкой. Нужно собрать вещи, они же нужны Авроре...
Рев мотора оглушает. Огромный черный внедорожник вырастает передо мной как стена. Вижу решетку радиатора, хромированную, сверкающую. Яркие фары слепят глаза. Время растягивается, становится тягучим, как патока. Каждая секунда длится вечность.
Слышу свое дыхание, стук сердца, плач Авроры. Где-то очень далеко женский голос кричит: "Осторожно!" Визг тормозов режет уши, запах жженой резины бьет в нос.
Инстинктивно прикрываю Аврору своим телом, поворачиваюсь к ней спиной, чтобы принять удар на себя. В этот момент думаю только о ней — о том, что она должна выжить, что я не могу подвести ее и сейчас, как не подводила все эти месяцы в больнице.
Падаю на колени на холодный асфальт. Боль пронзает ладони — чувствую, как острые камешки впиваются в кожу, как рвутся колготки. Но боль приходит позже — сначала только животный ужас за ребенка, страх, что не удержала ее, что она может пострадать.
Машина останавливается в сантиметрах от нас. Так близко, что чувствую тепло, идущее от разогретого двигателя. Бампер нависает надо мной, огромный, угрожающий.
Дверца распахивается. Выскакивает мужчина — высокий, темноволосый, в дорогом костюме. Лицо белое как мел, глаза расширены от ужаса. Злющий, сейчас я точно получу…