Астра Вранеш – Чёрный завод (страница 3)

— Это уже второй человек за утро, который говорит мне не ходить на мост.

Галина Фёдоровна поджала губы.

— Значит, третьего ждать не надо, — сказала она и закрыла тему с видом человека, у которого на этот счёт есть очень чёткое мнение и ни малейшего желания его объяснять.

Лера вернулась в аптеку, открыла, провела инвентаризацию — методично, с блокнотом. Это было первое, что она всегда делала на новом месте: разбиралась с тем, что есть, чего не хватает и что может понадобиться. Провизор оставил хороший запас базовых препаратов. Перевязочного материала было мало — она записала в список на дозаказ. Обезболивающих достаточно. Антисептик есть.

Она занесла в блокнот последнюю позицию и только потом позволила себе подумать о том, о чём думала всё это время.

Два человека сказали ей не ходить на мост. Ни один из них не объяснил почему. Это было либо местное суеверие — такое бывает в маленьких закрытых общинах, — либо что-то реальное.

Лера не верила в суеверия. Но она была достаточно умна, чтобы понимать: суеверия часто вырастают из реального опыта, который люди не умеют объяснить иначе.

Она убрала блокнот и посмотрела в окно — маленькое, с видом на переулок. Отсюда завода не было видно. Только лес над крышами.

Ей это почему-то понравилось.

Марина Волк провела утро у Клавдии Ермолаевой — восьмидесятидвухлетней женщины с острым умом и привычкой молчать дольше, чем большинство людей выдерживают паузу.

Марина умела выдерживать паузы.

Они сидели за столом с чаем, и Марина просто спрашивала — про детство, про посёлок, про то, как жили раньше. Стандартное начало: дать человеку разогреться на безопасном. Ермолаева отвечала коротко, но охотно — про рыбную ловлю, про зиму, про то, что раньше в посёлке было сто двадцать человек, а теперь пятьдесят восемь.

— А завод когда закрылся? — спросила Марина в нужный момент, не меняя интонации.

Ермолаева помолчала. Это была другая пауза — не та, что перед обычным ответом.

— В девяносто четвёртом, — сказала она.

— Что случилось?

— Несчастный случай.

— Какой?

Ермолаева поставила кружку. Посмотрела на Марину прямо — так смотрят очень старые люди, которым уже не нужно притворяться, что им нечего скрывать.

— Девочка, — сказала она, — я прожила здесь восемьдесят два года. Я видела всё, что здесь происходило. И я давно поняла: есть вещи, про которые лучше не знать. Не потому что страшно. А потому что знание ничем не помогает. — Она взяла кружку обратно. — Завод закрылся в девяносто четвёртом. Шестеро не вышли. Официально — несчастный случай. Вот и весь ответ.

— Шестеро, — повторила Марина.

— Шестеро.

— А неофициально?

Долгая пауза. Ермолаева смотрела в окно — то окно, за которым был виден краешек острова.

— Неофициально, — сказала она наконец очень тихо, — они вышли. Не все. Двое вышли. — Она помолчала. — Они ничего не рассказали. Совсем ничего. Один уехал в ту же ночь и больше не возвращался. Другой остался. Через три месяца его нашли в лесу. — Она снова помолчала. — Он сам себя нашёл. Зашёл в лес и не вышел.

Марина ничего не записывала. Просто слушала.

— Клавдия Васильевна, — сказала она, — а вы знаете, что там было? На заводе?

Ермолаева посмотрела на неё снова — долго, оценивающе.

— Знаю, что там есть что-то очень старое, — сказала она. — Старше завода. Старше посёлка. Старше нас с вами. — Пауза. — И что оно злое. Не в смысле, что не любит людей. В смысле, что любит их слишком сильно. — Она встала. — Ещё чаю?

Марина кивнула.

Она смотрела в окно, пока хозяйка шла к плите. Краешек острова. Тёмные стены. Пустые проёмы окон.

Любит слишком сильно.

Она вспомнила, что говорят про насекомых, попавших в росянку. Что растение не охотится. Что оно просто привлекает. И ждёт.

За окном на улице мелькнула фигура — высокий мужчина шёл к причалу быстрым шагом, с видом человека, у которого есть конкретная цель.

Марина не знала его. Но что-то в том, как он шёл — прямо, не останавливаясь, — заставило её подняться.

— Клавдия Васильевна, — сказала она, — извините, я на минуту.

Максим уже стоял у начала моста, когда его догнала незнакомая женщина.

— Подождите, — сказала она. — Вы туда идёте?

Он обернулся. Тёмные волосы, умный взгляд, говорит без предисловий. Хорошо.

— Иду, — сказал он.

— Зачем?

— Приятель попросил присмотреть за биостанцией. Приятель пропал. Последняя запись в её журнале — она пошла на завод.

Женщина помолчала секунду.

— Марина, — сказала она.

— Максим.

— Я иду с вами.

Он посмотрел на неё. На её куртку — лёгкую, городскую. На кроссовки.

— Там грязно и скользко.

— Я знаю, — сказала Марина. — Я всё равно иду.

Максим пожал плечами. Он не был человеком, который тратит время на разубеждение взрослых людей.

Они вышли на мост. Доски скрипели, но держали. Вода под настилом была тёмная, почти чёрная — глубокая, с медленным течением. Остров приближался.

На середине моста Максим остановился.

Не потому что что-то увидел. Не потому что что-то услышал. Просто в какой-то момент он понял, что воздух изменился — стал тяжелее, как перед грозой, хотя небо было чистым. Что-то давило на грудь изнутри, несильно, но настойчиво.

Он стоял и методично анализировал ощущение. Это была не паника — панику он знал хорошо, умел её опознать и отделить от реального сигнала. Это было что-то другое.

Марина остановилась рядом.

— Чувствуешь? — спросила она тихо.

— Да.

— Что это?

— Не знаю, — сказал он.

Они стояли на середине моста и смотрели на завод. При дневном свете здание было просто старым и разрушенным. Окна — просто проёмы в стене. Ворота — просто ржавый металл.

Ничего там не было.

Максим сделал шаг вперёд.

И остановился снова — потому что в центральном оконном проёме, в той самой точке, которая была чёрной и пустой секунду назад, что-то двинулось. Не свет. Не тень. Что-то между — как будто сам воздух в проёме стал на долю секунды другим, более плотным, и тут же вернулся обратно.

— Ты видел? — спросила Марина.

— Видел.