Асмодей Денница – Золотая роза Монсегюра (страница 4)

Она отпустила его руку и отошла к окну. За стеклом бушевала ночь.

— Уходите, брат Себастьян. Подумайте о том, что я сказала. А если решите узнать правду — приходите снова. Я буду ждать.

Себастьян стоял, не в силах пошевелиться. В его груди бушевала буря, не меньшая, чем та, что металась за стенами замка.

Он хотел сказать ей что-то — может быть, попросить прощения, может быть, объяснить, почему он не может позволить себе эту слабость, но слова застряли в горле, связанные страхом и желанием, которое он не смел признать.

Вместо этого он развернулся и вышел из камеры, оставляя её одну с её тайнами и с тем светом, что горел в её глазах, как вечный огонь на алтаре.

Коридоры замка были пусты и безмолвны, только шаги Себастьяна отдавались эхом от каменных стен. Он шёл быстро, почти бегом, стараясь не думать о том, что только что произошло. Но мысли не слушались. Они возвращали его к ней — к её голосу, к её руке, к тому поцелую, который обжёг его пальцы, оставив на них невидимый след.

Он остановился на середине галереи и прислонился лбом к холодному камню.

«Что я делаю? — спросил он себя. — Что я делаю с собой, с ней, со всем, во что я верил?»

Он не нашёл ответа. И это было страшнее, чем любой приговор, который он когда-либо выносил.

На следующее утро, когда солнце встало над горами, окрашивая небо в алый цвет, Себастьян стоял в часовне замка и смотрел на распятие. Свечи догорали, оставляя после себя лужицы воска, похожие на застывшие слёзы.

Себастьян не мог молиться — слова застревали в горле, не доходя до неба. Он стоял в тишине, и тишина эта была красноречивее любой молитвы.

В дверях часовни послышались шаги, и Себастьян обернулся. На пороге стоял брат Арно, его помощник, с лицом, бледным от тревоги.

— Отец инквизитор, — произнёс он, и голос его дрожал. — Прибыл гонец от епископа. Он требует, чтобы мы передали ведьму в руки церковного суда. Сегодня. До захода солнца.

Себастьян молчал. Он смотрел на распятие, но видел перед собой зелёные глаза, полные тайны и обещания.

— Передайте гонцу, — сказал он наконец, и голос его звучал ровно, почти спокойно, — что я лично явлюсь к епископу и объясню ему всё. А пока ведьма остаётся здесь. Под моей защитой.

Брат Арно открыл было рот, чтобы возразить, но передумал. Он поклонился и вышел, оставляя Себастьяна одного перед алтарём.

Себастьян сжал в руке медальон, чувствуя, как холод металла проникает в кожу, смешиваясь с теплом, оставшимся после прикосновения Элианы.

«Я не могу тебя отпустить, — подумал он, обращаясь к той, что ждала в северной башне. — И не могу оставить».

Он не знал, что делать дальше. Но знал одно: он не позволит никому причинить ей вред. Даже если это будет стоить ему жизни.

И в этом решении было столько же отчаяния, сколько и надежды.

День тянулся медленно, как мёд из опрокинутой кадки. Себастьян сидел в своих покоях над старинным манускриптом, но буквы расплывались перед глазами, складываясь в иные знаки — в рыжие локоны, в изумрудный взгляд, в улыбку, которая не выходила из головы.

Он попытался молиться. Не получилось. Слова «Отче наш» путались, превращаясь в её слова: «Вы хотите знать правду, но боитесь её».

Он попытался писать отчёт о деле. Не получилось. Перо оставляло на бумаге только имя: Элиана. Элиана. Элиана.

Когда за окном опустились сумерки, Себастьян поднялся, взял плащ и вышел из покоев. Он шёл той же дорогой — сто двадцать семь шагов, тридцать три ступени, семнадцать шагов по коридору призраков. Так же считал шаги. Так же замирал у железной двери.

Он не знал, зачем пришёл. Знал только, что не мог не прийти.

Элиана сидела у окна и, услышав скрип двери, обернулась. В руках у неё была горсть сухих трав, которые она перебирала с каким-то странным спокойствием, словно перебирала чётки.

— Вы вернулись, — сказала она, и в голосе её послышалось то, чего он не ожидал: тепло. — Я знала, что вернётесь.

— Откуда? — спросил он, и сам удивился, как хрипло прозвучал его голос.

— Потому что вы не можете иначе, — ответила она просто. — Так же, как не можете дышать иначе. Четыре года вы жили во лжи. А сегодня впервые увидели правду. От правды не уходят, брат Себастьян. К ней возвращаются. Снова и снова. Пока она не станет частью тебя.

Он стоял в дверях, не в силах сделать ни шагу внутрь. И в то же время не в силах уйти.

— Утром пришёл гонец от епископа, — сказал он. — Он требует, чтобы я передал вас церковному суду. Сегодня.

— И что вы ответили?

— Я ответил, что вы останетесь здесь. Под моей защитой.

Она поднялась и медленно подошла к нему. В мерцании свечи её лицо казалось сотканным из света и тени.

— Вы только что преступили свой главный обет, — тихо сказала она. — Вы, инквизитор, защищаете ведьму. Знаете, что это значит?

— Знаю. — Он смотрел ей прямо в глаза. — Это значит, что обратного пути больше нет.

Она протянула руку и коснулась его груди — там, где под тканью лежал медальон с золотой розой.

— Тогда идёмте, — сказала она. — Идёмте со мной туда, откуда нет возврата. И посмотрим, что ждёт нас там.

Он накрыл её руку своей ладонью. И впервые за долгие годы не отстранился.

— Идём, — сказал он.

За окном снова собиралась гроза.

Они сидели на каменном полу камеры, разделённые всего на шаг, и слушали, как дождь барабанит по крыше северной башни. Элиана протянула ему чашку с тёплым отваром — он сам не заметил, когда она успела заварить травы на маленькой жаровне в углу.

— Пейте, — сказала она. — Это снимет тяжесть с сердца.

— Вы пытаетесь меня отравить? — спросил он, и в голосе его впервые за вечер проскользнула ирония.

— Если бы я хотела вас отравить, — ответила она с улыбкой, — я бы выбрала яд без запаха. А это просто мята и мелисса. Пейте, не бойтесь. Ваша святая инквизиция не одобрит, конечно, что вы пьёте снадобье ведьмы, но, кажется, вы и так уже в числе самых больших грешников этой епархии.

Себастьян взял чашку, сделал глоток и почувствовал, как тепло разливается по груди. На вкус отвар был горьковато-сладким, с привкусом дыма и чего-то, напоминающего мёд.

— Хорошо, — сказал он.

— Конечно, хорошо, — кивнула она. — Я, между прочим, лучшая травница от Тулузы до Пиренеев. Спросите любого пастуха. Кстати, вас они боятся, а меня звали по имени. Странно устроен мир, не находите?

— Нахожу. — Себастьян глотнул ещё раз. — Расскажите мне про вашу мать. Вы сказали, что она была… связана с тамплиерами. Как?

Элиана помолчала, глядя на огонь жаровни. Когда она заговорила, голос её был тих и ровен, как течение реки в полдень.

— Моя мать была дочерью кузнеца из Кастельнодари. Когда ей было шестнадцать, в их деревню приехали люди в белых плащах с красными крестами. Они искали того, кто умеет читать древние письмена. Мать умела — её обучил старый еврей, который жил у них в подвале и платил за кров кувшином вина и уроками чтения. Тамплиеры увезли её в свой дом, и она стала… чем-то вроде писца. А потом — больше, чем писца. Она узнала то, что знать было опасно.

— Про розы? — спросил Себастьян.

— Про розы, — кивнула Элиана. — Семь золотых роз, семь хранителей. Каждая роза хранит частицу тайны, которая прокормила бы десять королевств или сожгла бы десять городов. И моя мать узнала, где спрятана четвёртая роза. За это её и убили.

— Кто?

— Тот, кто предал хранителей. Тот, кто охотится за розами. — Элиана подняла на него глаза. — И, боюсь, брат Себастьян, что этот человек знает, что золотая роза вашей матери теперь у вас.

В тишине камеры эти слова прозвучали как приговор.

— А ведьма из Монсегюра, — медленно проговорил Себастьян, — она его?..

— Она его цель, — просто сказала Элиана. — Он думал, что роза у меня. Поэтому и натравил на меня ваших коллег. Поэтому меня и приволокли в ваш замок. Он хотел, чтобы я выдала, где роза. А роза — у вас. Вы понимаете, что это значит?

— Это значит, — медленно сказал Себастьян, — что, пока роза у меня, опасно и мне.

— Опасно и вам, — подтвердила она. — И вашему ордену. И этому замку. И всему, что вы любите. — Она помолчала. — Но и это ещё не всё. Есть человек, который знает, как розы собрать. И если он соберёт все семь — он сможет открыть то, что хранители запечатали. И тогда восторжествует не правда. Восторжествует то, что он сочтёт правдой.

Себастьян долго молчал, глядя на пламя. Потом поставил чашку на пол.

— Я хочу найти своего отца, — сказал он. — Я хочу узнать, зачем моя мать умерла. И я хочу понять, что такое эти розы.

— Тогда нам нужно уехать, — ответила Элиана. — Из этого замка. Из этой епархии. От вашего епископа и его гонцов. Нам нужно уехать, пока он не пришёл за нами со своей стражей.

— Уехать? — переспросил Себастьян. — Вы предлагаете мне, инквизитору, бежать с ведьмой?

— Я предлагаю вам, — мягко сказала она, — спасти свою душу. Всё остальное — как получится.