Асмодей Денница – Золотая роза Монсегюра (страница 3)

Когда в нём говорит любовь,

И если б разум мог быть слепым,

Когда он видит кровь!

Но страсть сильнее долга, а правда горше лжи,

И тот, кто любит, знает — спасенье лишь в сгорании душ.

Когда же пламя гаснет, останется ли свет,

Иль лишь пепел той любви, которой больше нет?

Ночь опустилась на Монсегюр, как чёрный бархатный плащ, расшитый серебряными нитями молний. Буря, что весь день копилась за гребнем Пиренеев, наконец прорвалась — и теперь небо плакало огнём и водою, словно сам Господь оплакивал грехи этого мира. Ветер завывал в бойницах, сотрясал дубовые ставни и срывал черепицу с крыш, превращая замок в огромный орган, исполняющий Requiem.

Себастьян де Монфор шёл по галерее, соединяющей главную башню с северным флигелем, и считал шаги. Это помогало ему держать разум в узде — привычный ритуал, выработанный за годы службы. Сто двадцать семь шагов от его покоев до потайной двери, что вела в лестничный пролёт. Тридцать три ступени вниз. Ещё семнадцать — по коридору, где когда-то, говорят, обитали призраки альбигойских мучеников. И наконец — тяжёлая дверь, обитая железом.

Он остановился перед ней, прислушиваясь к себе. В груди колотилось сердце — не от быстрого шага, нет. От того, что за этой дверью ждала она.

Себастьян провёл ладонью по шершавой поверхности железа и задержал дыхание. Запах — тот самый, неуловимый, как рассветный туман над лугами, — просочился сквозь щели. Травы, мёд, и ещё что-то, что он не мог определить, но от чего у него перехватывало дыхание.

Он отворил дверь.

Элиана сидела на соломенном тюфяке в углу камеры, и свет единственной свечи, стоявшей на подоконнике, озарял её лицо мягким золотистым сиянием. Она была без покрывала, и рыжие волосы струились по плечам, словно расплавленная медь. Она не спала. Конечно, не спала. Она знала, что он придёт.

— Брат Себастьян, — произнесла она без тени удивления, и улыбка тронула уголки её губ. — Я почти сбилась со счёта. Я думала, вы придёте раньше.

Он вошёл в камеру и прикрыл за собой дверь, оставляя её чуть приоткрытой — на случай, если кто-то из стражников решит проверить, почему инквизитор так долго не возвращается в свои покои.

— Я не должен был приходить вовсе, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы — обвиняемая в ереси. Я — ваш судья. Это нарушение всех правил.

— Правил, — повторила она задумчиво, и в голосе её послышалась та же насмешка, что и в зале допроса. — А вы всегда следуете правилам, брат Себастьян?

Он не ответил. Вместо этого он прошёл к единственному стулу — грубо сколоченному, шаткому — и сел напротив неё. Расстояние между ними было не больше трёх шагов, но казалось, что между ними — пропасть, вырытая верой, долгом и страхом, который он не хотел признавать.

— Расскажите мне о своей матери, — сказала она тихо, и в голосе её не было насмешки. Одна только серьёзность. — Вы носите её медальон. Вы даже не знаете, что внутри. Хотите узнать?

Себастьян сглотнул. Горло пересохло, как пустыня в полдень.

— Откуда вам известно о медальоне? — спросил он, хотя уже знал ответ. Она видела. Она всегда видела.

Элиана поднялась с тюфяка — медленно, плавно, как кошка, потягивающаяся после долгого сна. Подошла к нему и остановилась так близко, что он слышал её дыхание. Она пахла травами — мятой, чабрецом, дымом, и ещё чем-то сладким и терпким, от чего кружилась голова.

— Я вижу, брат Себастьян. Это мой дар. Или проклятие, как вам будет угодно. Я вижу прошлое, когда прикасаюсь к человеку. И я вижу настоящее, когда он близко. — Она наклонилась, и её пальцы, прохладные, как утренняя роса, коснулись его щеки. — Вы боитесь. Вы боитесь того, что можете узнать. И вы боитесь того, что можете почувствовать.

Его рука взметнулась и перехватила её запястье — не грубо, но твёрдо, останавливая.

— Не прикасайтесь ко мне, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я не хочу… я не должен…

— Видите? — она улыбнулась, и в этой улыбке было столько боли, что у него на миг перехватило дыхание. — Вы даже не можете закончить фразу. Потому что вы уже знаете, что я не лгу. Вы чувствуете это. И это пугает вас больше, чем дьявол, которого вы ищете всю свою жизнь.

Она высвободила запястье из его пальцев — легко, почти невесомо — и сделала шаг назад.

— Я не буду прикасаться к вам без вашего позволения, брат Себастьян. Но я прошу вас: позвольте мне показать вам правду. Хотя бы для того, чтобы вы знали, кого собираетесь сжечь.

Себастьян сидел неподвижно, глядя на неё. В свете свечи её глаза казались почти прозрачными, словно две изумрудные капли, поймавшие в себя свет и тьму одновременно. И он понял, что не сможет отказать.

— Покажите, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, как эхо в пустом колодце. — Покажите мне правду.

Она улыбнулась — мягко, почти грустно — и протянула ему руку, раскрыв ладонь.

— Возьмите меня за руку. И позвольте себе видеть.

Себастьян медленно поднял руку и коснулся её пальцев — кончиками, словно боялся обжечься. Но когда её ладонь сомкнулась на его запястье, мир вокруг него потемнел.

Видение нахлынуло волной — острой, солёной, как слёзы. Он стоял в комнате, которую никогда не видел раньше, но которая казалась мучительно знакомой. Каменные стены, узкое стрельчатое окно, за которым клубился серый туман. В углу — кровать с балдахином, на которой лежала женщина.

Она была прекрасна — с тёмными волосами, рассыпавшимися по подушке, и глазами, такими же зелёными, как у Элианы. Но эти глаза были закрыты, а лицо её было бледным, как пергамент, на котором уже не осталось ни одной буквы.

Рядом с кроватью стоял мужчина в плаще тамплиера — высокий, сутулый, с лицом, скрытым тенью капюшона.

— Она умирает, — сказал этот мужчина голосом, который Себастьян никогда не слышал, но который узнал бы из тысячи. — Твой сын родился, но её жизнь уходит. Если я спасу её, ты должен будешь отдать мне медальон.

В углу комнаты, у двери, стояла Элиана — совсем юная, почти девочка, с теми же рыжими волосами и тем же пронзительным взглядом. Она смотрела на тамплиера с ненавистью, которую не могла скрыть.

— Отдай ему, — прошептала она, обращаясь к кому-то, кого Себастьян не видел. — Отдай ему, и она выживет. Иначе она умрёт, а ты потеряешь всё.

И вдруг комната исчезла, и Себастьян увидел себя — ребёнка, стоящего у гроба, в котором лежала женщина с зелёными глазами, уже мёртвая. Рядом с ним, на коленях, стоял мужчина — его отец, которого он помнил лишь смутно, по отрывочным картинам детства. Отец плакал, сжимая в руках медальон.

«Она умерла, спасая тебя, — сказал он, поворачиваясь к ребёнку. — Но её душа не покоится с миром. Она просила меня передать тебе это…»

Он протянул медальон мальчику, и тот взял его — такой же маленький и холодный, как сейчас.

«Ты найдёшь ту, кто знает правду. Ты полюбишь её, и она погубит тебя. Но ты не сможешь её не любить, потому что она — единственная, кто способен тебя спасти».

Видение оборвалось так же внезапно, как и началось. Себастьян с трудом разлепил веки и обнаружил, что сидит на полу камеры, привалившись спиной к холодной стене. Элиана стояла рядом на коленях, и её лицо было совсем близко — обеспокоенное, встревоженное.

— С вами всё в порядке? — спросила она, и в голосе её звучала неподдельная забота. — Я знаю, это было тяжело. Но я должна была показать вам.

Себастьян сделал глубокий вдох. Воздух — холодный, пахнущий сыростью и плесенью — обжёг лёгкие, возвращая его в реальность.

— Кто был тот человек? — спросил он хрипло. — Тамплиер. Тот, кто предлагал спасти мою мать?

Элиана отвернулась и поднялась на ноги. Она подошла к окну и встала так, что свет свечи падал на её лицо, делая его почти прозрачным.

— Я не знаю его имени. Но я знаю, что он был частью ордена. И я знаю, что он знал тайну, которую носил ваш медальон. Тайну, которую вы должны раскрыть, если хотите понять, почему всё это происходит с вами.

Она повернулась к нему, и в её глазах светилась решимость.

— Тамплиеры не исчезли, брат Себастьян. Они просто ушли в тень. Они ждут своего часа. И вы — часть их плана. Ваша мать знала это. Она умерла, чтобы защитить вас. И теперь вы должны узнать, что она скрывала.

Себастьян поднялся на ноги, чувствуя, как дрожат колени. Ему хотелось верить ей. И в то же время хотелось бежать — бежать от этой правды, которая лежала перед ним, обнажённая, как её лицо в свете свечи.

— Почему я должен вам верить? — спросил он тихо. — Вы — ведьма. Вы — та, кого я должен сжечь.

Она улыбнулась — и в этой улыбке не было ни горечи, ни обиды.

— Потому что вы уже верите. Потому что вы знаете, что я говорю правду. И потому что вы чувствуете то же, что и я.

Она шагнула к нему и взяла его за руку — медленно, словно давая ему время отстраниться. Но он не отстранился.

— Когда вы смотрите на меня, — прошептала она, — вы видите не ведьму. Вы видите женщину. И я вижу в вас не инквизитора. Я вижу мужчину, который ищет ответы. И я могу дать вам эти ответы, если вы позволите.

Она поднесла его руку к своим губам и поцеловала пальцы — легонько, почти невесомо. И в этом поцелуе было столько нежности, что у Себастьяна перехватило дыхание.

— Не делайте этого, — сказал он, и голос его сел. — Я не могу… я не имею права…

— Права, — повторила она, и в голосе её зазвенела сталь. — А кто дал вам право быть судьёй? Бог? Ваш орден? Или вы сами? Вы хотите знать правду, но боитесь её. Вы хотите любить, но боитесь любви. Вы хотите жить, но уже похоронили себя заживо.