Асмодей Денница – Золотая роза Монсегюра (страница 20)

— Семь, — сказал Мартен. — Так говорят. Ваша мать хранила одну — золотую. Ваш отец — чёрную. Ещё есть красная, белая, синяя, зелёная и жемчужная. Где они — знают только хранители. И, по слухам, ни одна не должна достаться Жерому.

Себастьян почувствовал, как роза на груди снова полыхнула теплом — сильнее прежнего. Будто она слушала их разговор и отвечала.

— Значит, у Жерома уже три розы, — медленно проговорил он. — А у нас — две. Осталось найти ещё две до того, как он соберёт все семь... или уничтожить его.

— Или уничтожить его, — тихо повторила Элиана. — Пока не поздно.

Мартен посмотрел на них долгим, тяжёлым взглядом.

— Тогда вам нужно спешить, — сказал он. — Потому что Жером, если я знаю его, не остановится. Он будет охотиться за каждой розой. И рано или поздно дойдёт и до вас.

Он поднялся, подошёл к стене и снял с неё потёртую карту — карту гор и дорог юго-востока Франции.

— Вот, — сказал он, кладя карту на стол. — Здесь я отметил места, где, по моим сведениям, могли укрываться другие хранители. Красным — те, что, возможно, ещё живы. Чёрным — те, где Жером уже был. Если будете двигаться быстро и осторожно, может, успеете раньше него.

Себастьян взял карту. Метки на ней — кружочки и кресты, нанесённые дрожащей рукой, — вдруг показались ему картой битвы, которую он должен выиграть любой ценой.

— Спасибо, Мартен. Мы постараемся.

— Постарайтесь, — ответил старик. — А я, если что, буду молиться. Хотя, признаться, в последнее время я больше верю в добрые руки, чем в далёкое небо.

Он улыбнулся — зубов, правда, у него было мало, зато улыбка вышла честная.

На следующее утро, до рассвета, они уже снова были на дороге.

— Куда сначала? — спросила Элиана.

— Ближе всего — синяя роза, — сказал Себастьян, сверяясь с картой. — За Греноблем, в горах. Если Мартен не ошибся, там ещё жив хранитель по имени Адам. Попробуем добраться до него раньше Жерома.

Они ехали молча, и каждый думал о своём, но мысли их были об одном: о розах, о битве, о том, кто из них двоих окажется достаточно сильным, чтобы донести свою ношу до конца.

К вечеру небо снова затянуло, и повалил снег — первый снег этого года. Он ложился на дорогу, на деревья, на плечи путников, и под его белым покровом мир казался тише, чище, словно сама земля прикрывала их от чужих глаз.

— Хорошая примета, — сказала Элиана, ловя снежинку на ладонь. — Снег заметает следы.

— Или прячет врагов, — ответил Себастьян. — До тех пор, пока они не окажутся рядом.

Она посмотрела на него.

— Ты всегда такой мрачный?

— Только когда мне есть о чём думать.

— А тебе всегда есть о чём думать.

— Да, — признался он. — Теперь — всегда.

И это было правдой. Потому что теперь он нёс не только свои сомнения, но и розы — золотую и чёрную, — и память отца, и надежду матери, и обещание, которое он сам себе дал: найти всех хранителей, остановить Жерома, докопаться до истины.

И ещё одно обещание — то, которое он дал, глядя в глаза женщине, что ехала рядом.

Обещание вернуться.

◆ Глава 8. О том, как утро приносит не только свет

Когда ночь уходит, она оставляет после себя тишину,

в которой слышно биение двух сердец.

И в этой тишине рождается нечто большее, чем просто день.

Рождается надежда.

Но надежда — это хрупкий цветок,

который может завянуть от одного лишь прикосновения страха.

Снегопад прекратился к утру, и мир проснулся белым, чистым и звеняще тихим. Дорога, по которой они ехали, была заметена, но Гром, чуя путь по памяти, шёл уверенно, и Себастьян доверился ему, как старому другу.

Элиана ехала рядом, укутанная в плащ, с капюшоном, надвинутым до бровей. Из-под капюшона виднелся только розовый от мороза кончик носа и несколько выбившихся рыжих прядей.

— Замёрзла? — спросил он.

— Немного. Но это ничего. У меня есть хорошая привычка: когда холодно — думать о тёплом.

— И о чём же ты думаешь?

— О лете. О том, как трава пахнет на рассвете у Монсегюра. О том, как река шумит под мельницей. — Она покосилась на него. — И ещё о том, как ты впервые улыбнулся мне — в зале допроса. Тогда, когда сказал, что веришь в справедливость.

Себастьян удивлённо посмотрел на неё.

— Я не помню, чтобы улыбался.

— Потому что ты улыбнулся не губами, — ответила она. — Глазами. Я это сразу почувствовала. Инквизитор, который верит в справедливость, — это редкость. Я подумала: вот человек, с которым можно идти до конца.

Он не нашёл что ответить. И они снова поехали молча, но молчание это было тёплым, как костёр в зимней ночи.

К полудню они добрались до Гренобля — города, сжатого между горами, как орех между щипцами. Здесь было многолюдно, шумно, пахло вином, копчёной рыбой и конской сбруей. На рынке продавали всё — от шерсти до амулетов против сглаза.

— Адам живёт в горах, в деревне за городом, — сказала Элиана, когда они спешились у постоялого двора. — По карте Мартена — полдня пути. Если поедем сразу, успеем до темноты.

Но в деревне, куда они приехали на исходе дня, их ждало известие, от которого у Себастьяна похолодело внутри.

— Адам-пасечник? — переспросил местный крестьянин, сутулый старик с лицом, испещрённым морщинами. — Так его вчера двое забрали. Монах и рыцарь. Говорили, что он знается с еретиками, что его надо проверить. Увезли в Гренобль, в церковный двор. Говорят, допрашивают.

Себастьян и Элиана переглянулись. Они опоздали. Жером был здесь. Он уже был в деревне, уже забрал хранителя, уже нёс его к своим застенкам.

— Мы должны успеть, — сказал Себастьян. — Пока он ещё жив и роза не изъята.

— Если Жером уже забрал его, роза у него, — возразила Элиана. — Или Адам признался, где она.

— Или он молчит, — возразил Себастьян. — И тогда у нас есть шанс.

Крестьянин посмотрел на них внимательно.

— Вы не из этих, еретиков, часом? — спросил он.

— Мы ищем правду, — ответил Себастьян. — А это, поверьте, самая опасная вещь на свете.

Старик усмехнулся беззубым ртом.

— Это точно. Тогда скажу вам так: церковный двор в Гренобле, у собора. Но пасечник — не дурак. Он, может, и увёл их от своей пасеки нарочно. Чтобы розу успеть спрятать.

Себастьян вскинул голову.

— Что вы имеете в виду?

— Да то, что пасечник три дня до того, как его забрали, ходил в горы. С бочонком мёда. А без бочонка вернулся. Вот и думай, куда мёд делся, если на пасеке его и так полно.

— Роза, — сказала Элиана. — Он спрятал розу в горах. В бочонке из-под мёда, чтобы её не нашли.

— Может быть, — пожал плечами старик. — Или просто раздал мёд соседям. Но я бы на вашем месте проверил.

Они выехали в горы на рассвете, ещё затемно, взяв у крестьянина проводника-подростка — щуплого мальчишку с живыми глазами, который знал тропы как свои пять пальцев.

— Вот тут, — сказал мальчик, когда они остановились у старого каменного загона, полузасыпанного снегом, — дядя Адам всегда оставлял своих пчёл зимовать. Он был хороший, дядя Адам. Всегда давал нам мёд с хлебом.

— А где он жил? — спросила Элиана.