Асмодей Денница – Золотая роза Монсегюра (страница 19)

Но среди нас нашёлся тот, кто не захотел хранить. Он захотел владеть. Он решил, что знание, которое таится в розах, должно принадлежать не кучке отшельников, а тому, кто сможет использовать его для власти над миром.

Его зовут Жером де Феррьер. Когда-то он был моим другом. Мы вместе вступали в орден, вместе давали клятву, вместе клялись защищать Тайну. А потом я узнал, что он убил двух хранителей и забрал их розы. Что он охотится за остальными. Что он выдаёт их имена епископам и королям, чтобы те уничтожали их чужими руками.

Твоя мать, Изабелла, была хранительницей четвёртой розы. Жером узнал об этом. Он пришёл к нам в дом в ту ночь, когда ты родился. Он предложил спасти её от болезни — в обмен на розу. Она отказалась. И он убил её.

Я поклялся отомстить. Я преследовал его годы. Но он был умнее, хитрее, у него была власть. Он обвинил меня в ереси, подкупил судей, и я оказался в темнице Тампля. Там я и ждал — ждал, когда придёт мой сын. Когда придёт тот, кто продолжит моё дело. Когда придёт тот, кто сможет остановить его».

Отец замолчал. В подвале было тихо, только потрескивала свеча.

— Теперь ты знаешь, — сказал он. — Ты знаешь, кто ты. Ты знаешь, что такое роза. И ты знаешь, почему мы должны найти остальных хранителей до того, как это сделает Жером.

Себастьян молчал. Знание, которое он искал всю жизнь, оказалось именно таким, как предупреждал отец: тяжёлым, как камень. И он нёс его теперь в своей груди, и от этого камня нельзя было избавиться.

— Мы найдём их, — сказал он наконец. — Мы найдём всех хранителей. И мы остановим его.

Отец посмотрел на него — и в его глазах блеснули слёзы.

— Ты похож на мать, — сказал он. — Она тоже всегда говорила «мы найдём». И не останавливалась, пока не находила.

Он поднялся, взял Себастьяна за руку и поднёс его ладонь к своей груди, где под одеждой лежал медальон с чёрной розой.

— Возьми это, — сказал он. — Это роза твоего отца. Она была моей — теперь она твоя. Так мы передаём наследие. Так мы продолжаем путь.

Себастьян снял с отца медальон и положил в свою ладонь. Металл был тяжёлым, холодным, и внутри — запертая тьма, которая ждала своего часа.

— Что мне делать с ней? — спросил он.

— Храни, — ответил отец. — И помни: роза не выбирает зло. Она выбирает того, кто готов пожертвовать всем ради того, во что верит. Твоя мать отдала жизнь за свою розу. Я отсидел в темнице за свою. Теперь твоя очередь решить, что ты готов отдать.

Себастьян сжал медальон в кулаке. Тепло двух роз — золотой и чёрной — разливалось по его руке, и в этом тепле было что-то, что он узнавал: зов долга, зов крови, зов судьбы.

— Я готов отдать всё, — сказал он. — Всё, что у меня есть.

Отец улыбнулся — устало, но светло.

— Тогда ты и есть настоящий хранитель, сын. Настоящих хранителей не выбирают по знатности или силе. Их выбирает роза.

За дверью послышался стук — условный, три коротких, два длинных. Робер.

— Пора, — сказал он, просунув голову в дверь. — Стража прочёсывает квартал. Нам нужно уходить. Сейчас.

Отец положил руку на плечо Себастьяна.

— Иди, сын. Иди и делай то, что должен. Мы встретимся ещё. Обещаю.

И они, накинув плащи, выскользнули из подвала в парижскую мглу — двое хранителей, уносящих с собой знание, которое тяжелее любого камня.

Парижская ночь была холодной и влажной, как дыхание покойника. Они уходили из квартала Святой Анны по крышам и переходам, которые знал только Робер, — над площадями, через чердаки, по балкам, перекинутым между домами. Дважды внизу мелькали факелы стражи, и дважды они замирали, прижимаясь к холодному камню, пока патруль не уходил дальше.

К утру они выбрались за городскую стену через ветхий лаз, о котором, по словам Робера, знала только горстка контрабандистов да людей, которым не положено существовать.

— Здесь дорога расходится, — сказал Робер, останавливаясь на развилке, где подмоченная тропа уходила к лесу. — Мне дальше нельзя. Моя лавка ждёт меня, а лавке нужна живая голова для порядка. Дальше вам помогут другие.

Он протянул Элиане свёрток — хлеб, сыр, немного серебра и маленький клочок пергамента.

— Это адрес человека в Лионе. Он — бывший оруженосец ордена. Он знает, где живёт один из хранителей. Передай ему, что вы от Робера. Он поможет.

— Спасибо, — сказала Элиана, принимая свёрток.

Робер посмотрел на Себастьяна, потом на неё — и улыбнулся, морщинистый, как печёное яблоко.

— Берегите друг друга, — сказал он. — Вы двое — такая редкость. Такие, как вы, не каждое столетие встречаются.

И он растворился в предрассветном тумане, оставив их одних на краю большого мира.

В пути Себастьян молчал большую часть дня. Он не был мрачен — он был сосредоточен, как человек, который несёт в руках слишком много камней и не позволяет себе уронить ни один. Две розы — золотая на груди, чёрная в кожаном мешочке у пояса — лежали рядом, и он чувствовал их тепло даже сквозь ткань: у золотой — живое, пульсирующее; у чёрной — тяжёлое, как пепел несгоревшей надежды.

К вечеру, когда они остановились на ночлег у огня в дубовом лесу, Элиана наконец подсела к нему.

— Ты думаешь о ней, — сказала она. — О чёрной розе. О том, что отец отдал её тебе.

— Я думаю о том, что она ему стоила, — ответил он. — Двадцать лет в темнице. Все эти годы — в цепях, в темноте, в ожидании. И всё ради того, чтобы в один день отдать розу сыну, которого он не видел взрослым.

— Он не мог поступить иначе, — сказала она. — Таков хранитель: он живёт для розы и умирает для неё. Он передал её тебе, потому что верит: ты сможешь сделать то, что не смог он.

— А если я не смогу?

— Тогда роза найдёт другого. — Она посмотрела ему в глаза. — Но я думаю, ты сможешь. Я видела, как ты нёс медальон твоей матери — бережно, как самое дорогое. Так носят только те, кто понимает цену.

Себастьян смотрел на неё при свете костра, и впервые за день что-то в его груди разжалось.

— Знаешь, — сказал он, — когда я был маленьким и жил в монастыре, я иногда смотрел на небо и представлял, что где-то есть человек, который думает обо мне. Отец. Мать. Кто-то, кто ждёт меня, как ждут возвращения корабля.

— И ты угадал, — тихо сказала она. — Он ждал. Все двадцать шесть лет.

— Да. — Себастьян взял медальон матери, провёл пальцем по золотой розе. — Но теперь, когда я знаю, что я — хранитель, я понимаю: это не только дар. Это долг. И я не знаю, потяну ли я эту ношу.

— Понесёшь, — сказала она. — Потому что ты не один. Роза выбрала тебя не для того, чтобы ты нёс её один.

Он посмотрел на неё — и в её глазах, как всегда, увидел то, что согревало лучше костра.

— Ты тоже хранительница, — сказал он. — Твоя мать была одной из семи. Ты носишь её дар — дар видеть прошлое. Ты незримо связана с розой.

— Да, — кивнула она. — Я хранительница. Но не розы, а памяти. Я помню всё, что видели мои предки. И эта память — тоже ноша. Только я делю её с тобой.

Она протянула руку и коснулась его запястья — легко, как утренняя роса.

— Вдвоём мы понесём всё. Золотую розу, чёрную розу, память и долг. Всё, что выпало на нашу долю.

Себастьян накрыл её ладонь своей.

— Вдвоём, — повторил он. — Значит, так и будет.

Они ехали на юго-восток, к Лиону, по дороге, о которой было известно только тем, кто знал тайные тропы тамплиеров. Это был не королевский тракт, а сеть лесных дорог, перекрытий и бродов, по которым когда-то караваны ордена возили хлеб и вино между командорствами.

К третьему дню они добрались до старой мельницы на речке, где их ждал человек по имени Мартен — коренастый, с руками, привыкшими к топору, живущий в доме, спрятанном среди ив и ольхи.

— Робер прислал, — сказала Элиана, протягивая ему клочок пергамента.

Мартен долго разглядывал бумагу при свете свечи, потом поднял глаза.

— Значит, вы ищете хранителя, — сказал он, и голос его был ровным. — Тогда у меня для вас разговор. Только давайте сначала поедим, а то на пустой желудок такие вещи говорить нехорошо.

Они поели — густой суп с хлебом и варёной рыбой — и только потом Мартен заговорил:

— Я знал одного из хранителей. Звали его Бертран. Он держал пасеку в горах, за Греноблем. Он не ходил в церковь, не любил больших дорог — жил тихо, как и положено таким людям. Полгода назад к нему пришли двое. Монах и рыцарь. Я не видел их, но слышал, что из той встречи Бертран не вернулся живым.

— Ему было кем быть хранителем? — спросил Себастьян.

— Было, — кивнул Мартен. — Только роза его, говорят, пропала. Не сгорела с ним, не зарыта — пропала. И я слышал, что её унёс тот самый монах. Жером де Феррьер.

Себастьян и Элиана переглянулись. Итак, Жером уже заполучил ещё одну розу. Если у него было две — до встречи с отцом — и теперь третья, то остальных всё меньше.

— Сколько роз уже у него? — спросила Элиана.

— Не знаю точно, — ответил Мартен. — Но он действует быстро. За последний год погибло трое хранителей. Двое в Оверни, один в Провансе. Все — словно по одному почерку: монахи Ищут, находят, и человек умирает, не успев сказать ни слова.

— А вы знаете, сколько всего роз? — спросил Себастьян.