Асмодей Денница – Золотая роза Монсегюра (страница 21)

— Вон там, за тем пригорком. Только дом сейчас пустой — снег завалил.

Они подошли к дому пасечника. Дверь была распахнута, внутри — пусто, холодно, снег заметал углы. На столе валялась глиняная кружка, на лавке — рваный тулуп. Словно Адам уходил в спешке и не успел забрать ничего.

— Роза не здесь, — сказал Себастьян, оглядывая стены. — Если только она не спрятана в доме.

Они обыскали дом — тщательно, как учили хранителей: за досками, под полом, в печи, в балках. Ничего.

— Бочонок с мёдом, — напомнила Элиана. — Куда он делся?

— Может, оставил у кого-то из соседей, — предположил Себастьян.

— Или в ульях. — Элиана вдруг остановилась, глядя на ряд соломенных ульев, торчащих из-под снега у забора. — Пчёлы — лучшие стражи. Никто не полезет в улей зимой без нужды.

Она подошла к ульям и, присев на корточки, стала разглядывать их. На третьем, самом дальнем, у самого забора, она заметила то, что привлекло её внимание: клочок сухой травы, зажатый в щели между досками. Не случайный — уложенный ровно, как закладка.

— Здесь, — сказала она.

Она осторожно приподняла крышку улья. Внутри, в полумраке, среди застывших сотов, лежал небольшой глиняный горшок. Она достала его, сняла обвязку из бересты и открыла.

Внутри, завёрнутый в льняную тряпицу, лежал медальон.

Старый, потемневший, с выгравированной синей розой — синей, как ясное небо над горами в полдень.

— Синяя роза, — прошептал Себастьян. — Она здесь.

Элиана протянула ему медальон. Металл был холодным, но внутри — за застёжкой — Себастьян почувствовал то же тепло, что и в своей золотой розе. Живое.

— Адам успел спрятать её, — сказал он. — Теперь она наша.

Он раскрыл застёжку. Внутри, на пожелтевшем пергаменте, была начертана короткая надпись — тем же почерком, что и в его медальоне, но чуть мельче:

«Сыну или дочери, что придёт после меня. Роза моя — синяя, как вода горных рек. Храни её. Она укажет тебе путь к Хранителю Долины, что ждёт у подножия Мон-Ванту. Он знает, где последняя из семи».

— Последняя из семи, — повторил Себастьян. — Жемчужная роза. Ещё одна.

— Адам знал, где она, — сказала Элиана. — И не выдал. Умер, но не выдал.

Они стояли на ветру среди замолкших ульев, и две розы — золотая и синяя — лежали в ладонях Себастьяна, тёплые, как два спасённых сердца.

— Значит, нам нужно на Мон-Ванту, — сказал он. — К хранителю Долины.

— И нужно успеть раньше Жерома, — добавила Элиана. — Потому что, если он тоже услышал про бочонок мёда, он будет здесь раньше нас.

Она была права. Они должны были оставить деревню до того, как след приведёт Жерома сюда. И они должны были найти жемчужную розу до того, как он найдёт их.

— Поехали, — сказал Себастьян, пряча обе розы на груди. — Нас ждёт гора.

И они, оставив пустые ульи и пасеку, двинулись на юг — к Мон-Ванту, к последней из семи роз, к решающей битве.

Мон-Ванту выросла перед ними на третий день пути — огромная белая гора, возвышавшаяся над долиной, как страж на рубеже мира. Снежные вершины ловили солнечный свет, и в его лучах гора казалась не каменной громадой, а живым существом, дышащим ветром.

— Хранитель Долины ждёт у подножия, — сказала Элиана, сверяясь с картой Мартена. — По словам Адама, это место называется Ла-Боль. Там есть старая башня — всё, что осталось от рыцарского гнезда, разорённого лет сто назад.

Дорога к Ла-Боль шла по крутым склонам, среди низкорослых дубов и колючего кустарника. К вечеру они, уставшие и продрогшие, увидели впереди тёмный силуэт башни — сложенной из дикого камня, с обломанным верхом, похожей на старый палец, угрожающий небу.

У подножия башни, у маленькой часовни с почерневшей от времени дверью, их ждал человек.

Он был сухопарым, седым, одетым в простую крестьянскую одежду, но держался с таким достоинством, словно до сих пор носил рыцарский плащ. Он стоял неподвижно, сложив руки на груди, и смотрел, как они спешиваются.

— Вы пришли, — сказал он, и голос его был низким и спокойным. — Я ждал вас. Не знал ваших имён, но знал, что вы придёте. Роза сказала мне.

Себастьян остановился перед ним.

— Вы — хранитель Долины?

— Меня зовут Гуго де Ла-Боль, — ответил старик. — И да, я — хранитель. Последний из тех, кто ещё жив из семи, кроме Жерома.

— Последний? — переспросила Элиана.

— Жером уничтожил пятерых, — сказал Гуго. — У него, по моим подсчётам, уже четыре розы. Красная, белая, зелёная и жемчужная... нет, жемчужную он ещё не достал. Она здесь, у меня. Но остальных — красную, белую, зелёную — он забрал. Осталось только четыре: моя жемчужная и три, что у вас с собой.

— У нас только две, — сказал Себастьян. — Золотая моей матери и синяя Адама.

— Значит, чёрную ты тоже носишь? — Гуго посмотрел ему прямо в глаза. — Хранитель с чёрной розой, сын хранителя, вставший на путь войны. У тебя на поясе лежит медальон твоего отца.

Себастьян кивнул.

— Тогда у нас четыре, — сказал Гуго. — Золотая, синяя, чёрная и жемчужная. Против четырёх у Жерома. Игра почти ровная.

Он повернулся и направился к часовне, жестом приглашая их следовать за ним.

Внутри часовни было сумрачно, но тепло — в каменном углублении горел небольшой огонь, а на полу был разостлан плотный половик. Гуго предложил им сесть, сам уселся напротив и долго смотрел на них, словно изучая.

— Я знаю, кто вы, — сказал он наконец. — Ты — Себастьян де Монфор. Ты был инквизитором. Ты судил еретиков. Ты пришёл в Монсегюр, чтобы судить ту, что едет с тобой, — и вместо этого влюбился в неё.

Себастьян почувствовал, как краска заливает лицо. Но старик продолжал:

— Это не упрёк, сын мой. Хранители судят не по одежде, а по крови и поступкам. Ты прошёл путь от палача до защитника — за это тебе честь. А та, что едет с тобой, — дочь Изабеллы. Она видит прошлое. Она помнит. Она — живой архив нашего братства.

— Вы много знаете, — сказала Элиана.

— Долгая жизнь и семейные архивы, — усмехнулся Гуго. — К тому же роза — она поёт мне о том, кто приближается. Вот ты, — он обратился к Себастьяну, — ты не знаешь, зачем носишь две розы. Золотую — помнишь, от матери. Чёрную — только сегодня получил от отца. Но ты не знаешь, что они значат. Хочешь узнать?

— Да, — сказал Себастьян.

— Золотая роза — та, что хранит память о жизни. О том, как растёт хлеб, как текут реки, как шепчутся травы. Она — роза жизни. Чёрная — та, что помнит смерть. Как гаснут огни, как умирают надежды, как входит тьма. Она — роза смерти. Хранитель, владеющий обеими, видит обе стороны мира: и свет, и тьму. Это делает его либо мудрецом, либо безумцем. Ты сам выберешь, кем будешь.

Он помолчал и добавил тише:

— А то, что две розы оказались у одного человека в один день, — это не случайность. Это примета. Значит, время пришло.

— Время чего? — спросил Себастьян.

— Время собрать все семь, — ответил Гуго. — Или уничтожить их. Потому что, если они останутся разбросанными, Жером соберёт их по одной, и мир будет гореть. А если их собрать в руках тех, кто клялся хранить, — мир может спастись. Выбор за тобой, сын мой. Ты — хранитель двух роз. Ты — тот, кто решит.

Он поднялся, подошёл к алтарю, открыл маленькую нишу и достал оттуда медальон — простой, старый, с жемчужной розой, переливающейся в полумраке мягким светом.

— Возьми, — сказал он, протягивая его Себастьяну. — Моя роза, жемчужная, — роза верности. Она была со мной шестьдесят лет. Теперь она твоя. Возьми её и исполни свой долг.

Себастьян взял медальон. Холод металла, а затем — тепло, живое, как дыхание. Три розы теперь лежали на его груди: золотая, синяя, жемчужная. И четвёртая, чёрная, — у пояса.

— Спасибо, Гуго, — сказал он.

— Не благодари, — ответил старик. — Теперь ступай. Жером не должен узнать, что ты здесь. Он охотится за тобой, ты для него — главная цель. Через неделю будет казнь твоего отца в Париже — если верить его планам. Он будет ждать тебя там.

— Я буду там, — сказал Себастьян. — И я выиграю.

— Надеюсь, — Гуго посмотрел на него с той смесью надежды и сомнения, которую Себастьян уже научился узнавать у старых хранителей. — Но помни: роза не прощает медлительности. И она не прощает ошибок.

Они покинули Ла-Боль на рассвете. Гуго стоял у часовни, глядя им вслед, и в его руке, на прощание, мелькнул маленький предмет — зеркальце, в котором, говорят, старые хранители видели тех, кто приближается к их границам.

— Он не сказал нам всего, — сказал Себастьян, когда башня скрылась за поворотом.

— Хранители никогда не говорят всего, — ответила Элиана. — Это их способ защищать и себя, и нас.

Они ехали молча. Впереди был Париж. Впереди был Жером. Впереди была битва, которую они должны были выиграть — или погибнуть.

Но рядом с ним ехала она, и от этого знания у Себастьяна было лёгче на душе, чем от любых роз, любых пророчеств и любых карт.