Асмодей Денница – Золотая роза Монсегюра (страница 22)

— Элиана, — сказал он, когда они выехали на дорогу.

— Да?

Он хотел сказать что-то важное — то, что давно просилось наружу. Но слова не шли. Вместо них он сказал то, что было проще и честнее:

— Спасибо, что ты рядом.

Она улыбнулась — той улыбкой, от которой у него тёплело сердце.

— Всегда пожалуйста, — ответила она. — До конца.

И они поскакали на север, к Парижу, где их ждал бой, который должен был определить судьбу семи роз — и их самих.

Дорога на север была длинной, и осенние дожди сделали её тяжёлой. Но теперь, когда в седельной сумке лежали не две, а три розы, а четвёртая висела на поясе, Себастьян чувствовал, как его груз растёт с каждым днём. Не весом — смыслом.

Он начал вспоминать слова отца: «Роза не выбирает зло. Она выбирает того, кто готов пожертвовать всем ради того, во что верит». Он всё спрашивал себя: готов ли он? Готов ли пожертвовать всем — своей свободой, своей жизнью, а может быть, и ею, — ради того, чтобы розы не достались Жерому?

— Ты опять ушёл в себя, — сказала Элиана, когда они остановились на ночлег у тёплого ручья. — Я вижу это по твоей спине.

— Я думаю, — ответил он, расседлывая Грома. — Думаю, что всё это значит.

— И что ты надумал?

— Что я, наверное, зря ввязался во всё это. Зря увёл тебя. Зря взял розы. Я не хранитель, Элиана. Я был инквизитором. Я не создан для того, чтобы хранить тайны. Я создан, чтобы судить.

Она подошла к нему и остановилась в шаге.

— А кто сказал, что хранитель должен быть особенным? — спросила она. — Хранитель — это тот, кто взял на себя ношу и не уронил. Ты взял розы — потому что должен был. Потому что они сами легли в твои руки. Это не случайность, Себастьян. Это судьба. И бежать от судьбы — глупо.

Он посмотрел на неё — и увидел в её глазах тот самый огонь, который он видел впервые в зале допроса, когда она сказала: «Я вижу ваши сны».

— А ты? — спросил он. — Ты тоже считаешь, что судьба свела нас?

— Я знаю, что судьба свела нас, — ответила она просто. — Ты — хранитель. Я — память братства. Вместе мы — сила. Порознь — две уставшие души, которые ищут выхода.

Она провела рукой по его щеке — невесомо, как ветерок.

— Идём есть, — сказала она. — Завтра нам предстоит долгий день. И я не хочу, чтобы ты на пустой желудок размышлял о своей непригодности быть хранителем.

Он невольно улыбнулся.

— Это что, приказ?

— Приказ, — ответила она. — И не спорь с женщиной, которая видит твоё прошлое. Я знаю все твои слабости.

— И ты их используешь?

— Только во благо, — она улыбнулась. — И только когда ты того заслуживаешь.

К утру дождь прекратился, но дорога была разворочена повозками, и кони шли тяжело. К полудню они добрались до маленького селения, сжавшегося между холмами, где у дороги стояла церковь с покосившимся крестом.

— Переночуем здесь, — сказала Элиана. — Есть хлеб и копчёная рыба в припасах. А утром повернём на запад — туда, где дорога идёт вдоль Луары к Парижу.

Она устроилась на скамье, положила голову на седельную сумку и через минуту уже спала. Себастьян остался сидеть у входа, глядя на закат.

Розы — золотая, синяя, жемчужная на груди, чёрная у пояса — лежали тихо, но он чувствовал их тепло. Каждая из них была чьей-то жизнью: материнской, пасечника Адама, старого Гуго — и его отца, чью чёрную розу он нёс с собой.

«Что ты хочешь от меня?» — спросил он мысленно, не зная, обращается ли он к розам, к Богу или к самому себе.

Ответа не было. Только тихий ветер, шевеливший листву, да дыхание спящей женщины рядом.

Он закрыл глаза и попытался представить, что будет, когда всё закончится. Когда Жером будет повержен, розы — собраны или развеяны, отец — спасён. Что будет с ними?

Он представил тихий дом у реки, золотую осень, тёплый хлеб на столе. И её — смеющуюся, с рыжими волосами, развевающимися на ветру.

Это было хорошее будущее. И за него стоило бороться.

На рассвете они снова были на дороге. Дождь прекратился, и небо — впервые за много дней — было чистым, пронзительно-синим.

— Хорошая примета, — сказал Себастьян.

— Или просто хорошая погода, — ответила Элиана. — Но когда ты рядом, я готова считать приметой что угодно.

Он посмотрел на неё — и вдруг, впервые за всё время их пути, он понял, что она ему не просто нужна. Она — его. Его женщина. Его союзник. Его судьба.

Он не сказал этого вслух. Вместо этого он просто взял её руку, лежащую на поводьях, и слегка сжал её. Она не отняла. Наоборот — повернула ладонь и сплела его пальцы со своими.

Так они и ехали — рука в руке — по дороге, ведущей на север, к Парижу, к бою, к ответам, к будущему, которое они должны были построить сами.

К вечеру они вышли к Луаре — широкой, спокойной реке, отражавшей закатное небо, как живое зеркало. На другом берегу, среди виноградников, виднелись крыши маленького городка, над которыми поднимались колокольни двух церквей.

— Завтра будем в Орлеане, — сказала Элиана, — а оттуда до Парижа — дней пять, если погода продержится.

Себастьян смотрел на реку, и вдруг — без всякой причины — в памяти всплыло лицо его матери. Не то, из видения, — живое, улыбающееся, с руками, испачканными мукой, пока она месила тесто на кухне. Он был совсем маленьким, ему было года три, и он помнил только этот миг — светлый, тёплый, как капля мёда.

— О чём ты думаешь? — спросила Элиана, останавливаясь рядом.

— О матери, — ответил он. — Она снилась мне сегодня. Первый раз за много лет.

— И что она говорила?

— Ничего. Просто стояла и смотрела. Но во сне я знал, что она гордится мной. Знаешь, это удивительное чувство — знать, что тобой гордятся. Даже если это только сон.

Элиана смотрела на него, и в её глазах было столько тепла, что он почти физически ощущал его.

— Она бы гордилась тобой, — сказала она. — Не только во сне. Я в этом уверена.

— Откуда?

— Потому что я видела её в твоих глазах. Она была хранительницей. И она воспитала сына, который встал на путь, который она выбрала для него, даже не зная об этом. Что может быть достойнее для матери?

Себастьян не нашёл что ответить. Он просто стоял, глядя на реку, и чувствовал, как теплеет в груди — от роз, от слов, от неё.

Когда совсем стемнело, они развели костёр на берегу, поужинали рыбой из реки и хлебом из припасов. Потом Элиана уснула, а Себастьян долго сидел у огня, глядя на угли.

Он думал о том, что скоро всё закончится. Что в Париже его ждёт Жером — человек, который убил его мать и держал его отца в темнице двадцать лет. Что ему предстоит бой, из которого он может не вернуться.

Но он знал, что должен идти. Ради матери. Ради отца. Ради роз. И ради неё.

Он посмотрел на спящую Элиану, укрытую его плащом, с рыжими волосами, разметавшимися по седельной сумке, — и почувствовал, как что-то тёплое и сильное разливается по груди.

«Я вернусь, — пообещал он ей мысленно. — Я вернусь. Обещаю».

И, накрывшись второй полой плаща, он лёг рядом с ней, чувствуя её тепло, и закрыл глаза.

Утро принесло не только свет.

Утро принесло надежду.

◆ Глава 9. О том, как любовь становится ядом, а правда — оружием

Когда ты любишь, ты веришь каждому слову, каждому взгляду, каждому прикосновению.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.