Асмодей Денница – Золотая роза Монсегюра (страница 18)

— Ты не спишь, — раздался из темноты голос Элианы — сонный, тёплый.

— Не сплю, — ответил он.

— Я знаю. — Она помолчала. — Если завтра что-то пойдёт не так…

— Ничего не пойдёт не так, — перебил он. — Я не позволю.

Она не ответила. Но он чувствовал, что она улыбается в темноте — той улыбкой, которую он запомнил на всю жизнь, сколько бы этой жизни ни осталось.

Он закрыл глаза и, не отпуская розу, попытался уснуть.

Завтра был день, который мог изменить всё. И он должен был встретить его с открытыми глазами.

◆ Глава 7. О том, как знание становится тяжелее любого камня

Ты ищешь правду, как слепой ищет свет —

ощупью, на ощупь, спотыкаясь о собственную гордыню.

Но когда ты найдёшь её, она окажется не той, которую ты искал.

Она будет той, которую ты боялся найти.

И тогда ты поймёшь: самое страшное — не знание, а его цена.

Рассвет в Париже поднимался медленно, словно нехотя, как тяжёлый камень, который нужно тащить в гору. Небо над городом было серым, мутным, и первые лучи солнца не столько освещали, сколько подсвечивали утренний туман, лежавший над Сеной.

Себастьян стоял у окна каморки, глядя на башню Тампля, и чувствовал, как сердце стучит где-то в горле. За стеной спала Элиана — слышно было её ровное дыхание, и это дыхание, как ни странно, тоже помогало не сойти с ума.

— Ты опять не спишь, — сказала она, не открывая глаз.

— Откуда ты знаешь?

— Ты тяжело дышишь, когда волнуешься. — Она села, потянулась, как кошка. — А ты волнуешься с тех пор, как мы вошли в Париж.

— Я волнуюсь с тех пор, как встретил тебя, — ответил он, не оборачиваясь. — Но сегодня — сильнее обычного.

Она встала, подошла к нему и встала рядом, глядя на ту же башню. Они стояли молча — два человека, которые знали слишком много, чтобы успокоиться.

— Когда всё закончится, — сказала она тихо, — куда ты пойдёшь?

— Туда, где ты.

— А если я не буду знать, куда идти?

— Тогда пойдём вместе. Искать дорогу.

Она улыбнулась — полуулыбкой, которая прятала больше, чем говорила.

— Ты стал опасным человеком, брат Себастьян. Инквизитор, который обещает ведьме идти с ней, куда бы она ни пошла.

— Я и есть опасный человек, — ответил он. — Я только не знал этого, пока не встретил тебя.

Внизу, на улице, раздался гул — далёкий, нарастающий. Мастер Робер, уже одетый в тёмный плащ, вошёл в каморку без стука.

— Они выходят из Тампля, — сказал он. — Процессия уже у ворот. У нас мало времени.

План Робера был прост, как всё гениальное. В переулке Святой Анны, по которому должна была пройти процессия, стояла старая телега, нагруженная бочками. Если перевернуть её в нужный момент, процессия остановится, зеваки повалят вперёд, а в толчее можно будет увести одного из узников — того самого, которого они искали.

Себастьян стоял за углом, облачённый в монашеский плащ, с низко надвинутым капюшоном. Рядом, тоже в монашеском одеянии, стояли Элиана и Робер, переодетый в служку.

— Смотри, — сказал Робер, кивая. — Они уже близко.

Сквозь толпу было видно, как по улице движется кортеж: впереди — стражники с алебардами, за ними — два священника в чёрных рясах, потом — узники. Их было трое. Старики, сгорбленные, в рваных багровых одеждах, с цепями на руках. Лица их были закрыты капюшонами, но Себастьян почувствовал, как роза на его груди полыхнула теплом, когда один из них проходил мимо.

— Отец, — прошептал он одними губами.

Дальше всё произошло как в замедленном сне. Робер нырнул под телегу и одним движением выбил упор. Телега, гружённая бочками, тяжело кренясь, поехала поперёк прохода. Бочки повалились, разлетелись, и одна из них — пустая, но звонкая — покатилась прямо под ноги стражников.

Началась толкотня. Зеваки закричали, кто-то споткнулся, кто-то побежал, в узком переулке сделалось тесно, как в мешке. Стражники, подхватив упавшего товарища, бросились к телеге. Священники заметались, пытаясь отогнать толпу.

И в этой суматохе Себастьян шагнул вперёд.

Он схватил старого узника под руку, что-то шепнул ему на ухо, и они оба — быстро, как умеют только те, кому есть что терять, — нырнули в узкий проход между домами. За ними, прикрывая отступление, скользнули Элиана и Робер.

Позади слышались крики:

— Узники! Где узники?!

Но они уже были за другим углом, в лабиринте кривых улочек, где запутался бы и сам дьявол.

Они остановились только в подвале дома Робера, заперев за собой железную дверь. Себастьян, тяжело дыша, прислонился к стене и наконец позволил себе посмотреть на того, кого он вытащил из-под стражи.

Старик стоял перед ним — сгорбленный, седой, измождённый, но с глазами, в которых горел огонь, не затухший за годы темницы. Он смотрел на Себастьяна с той же странной смесью удивления и узнавания, что и Амори в Тулузе.

— Ты, — сказал он хрипло. — Ты пришёл.

— Я не знаю, кто вы, — ответил Себастьян, и голос его дрогнул. — Но роза на моей груди согрелась, когда вы проходили мимо.

Старик медленно поднял руки, дрожащими пальцами расстегнул ворот своей рваной одежды и достал из-под неё медальон — точь-в-точь такой же, как у Себастьяна, только с чёрной, выжженной розой внутри.

— Меня зовут Филипп де Монфор, — сказал он. — И я — твой отец.

Себастьян почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Всё, что он знал о своей жизни, вдруг перевернулось — и вместе с тем стало целым.

— Я думал, ты погиб в Акре, — прошептал он.

— Я не погиб, — старик покачал головой. — Я жил в тени. Хранил тайну. Ждал, когда придёт мой сын и заберёт то, что принадлежит ему по праву.

Он шагнул вперёд и, преодолев скованность лет, обнял Себастьяна длинными, костлявыми руками.

— Прости меня, сын. Прости, что оставил тебя. Прости, что не сказал тебе правды раньше. Прости, что позволил им забрать у тебя мать.

Себастьян, обнимая отца, чувствовал, как что-то оттаивает в его груди — что-то, чего он так и не смог оттаять молитвами, покаянием, службой.

— Я не виню тебя, — сказал он. — Я не знал.

— Теперь знаешь, — отец отстранился и посмотрел ему в глаза. — И поэтому держись. Потому что знание, которое я тебе передам, тяжелее любого камня. И если ты его понесёшь — ты уже не сможешь от него отказаться.

Он посмотрел на Элиану, стоявшую в углу.

— А ты, дитя, — дочь Изабеллы?

— Да, — ответила она.

Отец улыбнулся — впервые за долгие годы, улыбкой, осветившей его измождённое лицо.

— Твоя мать была одной из лучших среди нас. Она отдала жизнь, защищая то, во что верила. Я горжусь тобой. И я благодарен тебе за то, что ты пришёл с моим сыном.

— Я пришла не ради благодарности, — сказала она. — Я пришла, чтобы помочь ему. И чтобы найти правду.

— Тогда слушай. — Отец сел на скамью, жестом приглашая их сесть рядом. — Слушай. И запоминай. Потому что я расскажу тебе, что такое семь Золотых роз. И почему из-за них умирают люди.

«Семь роз — это семь ключей, — начал отец, и голос его, хотя и слабый, звучал ровно, как вода, текущая по камню. — В давние времена, когда рухнул Иерусалим, девять рыцарей нашли под руинами храма Соломона то, что не должно было попасть в руки непосвящённых. Они нашли не сокровища и не свитки пророчеств. Они нашли знание. Знание о том, как устроен мир: о звёздах, о земле, о природе огня и света, о том, как лечить раны и как убивать без меча.

Они поняли: такое знание нельзя оставлять в одних руках. Иначе один человек станет богом. А бог в руках человека — это катастрофа. Поэтому они разделили знание на семь частей и запечатали каждую часть в розу. Семь роз — семь хранителей. Каждая роза содержит часть Тайны. Только соединив все семь, можно открыть полное знание. Или уничтожить его навсегда.

Мы, хранители, поклялись хранить свои розы до конца. Никогда не соединять их. Никогда не открывать Тайну. Поэтому мы жили в тени, в лесах, в горах, в маленьких деревнях, где никто не знал наших имён. Мы умирали — и передавали розу своим детям, как передают наказ. Так продолжается уже двести лет.