Асмодей Денница – Золотая роза Монсегюра (страница 17)

— Амори сказал, что жив, — ответил Себастьян. — И голос в видении — он был настоящим. Он говорил из подземелья. Из темницы в Тампле.

— Если Жером держит его там, значит, он нужен ему живым. Пока Жером не соберёт все розы, отец твой — его заложник.

— Или приманка, — мрачно добавил Себастьян. — Для меня.

Он свернул карту и убрал её за пазуху, рядом с медальоном. Роза на груди всё ещё была тёплой — словно только что прикоснувшись к Чаше, она зарядилась её силой.

— Что мы будем делать, когда доберёмся до Парижа? — спросила Элиана.

— Я проникну в Тампль.

— Один?

— Если понадобится.

— А если тебя схватят?

— Тогда ты вытащишь меня, — сказал он с кривой усмешкой. — Как там говорят у вас, ведьм? «У нас всегда есть запасной план».

Она фыркнула, но в её глазах мелькнуло нечто, похожее на гордость.

— Запасной план — это хорошо. Но давай попробуем обойтись без подземелий. У меня есть один знакомый в Париже. Он держит лавку старых книг на улице Сен-Жак. Он должен нам кое-что.

— Что именно?

— Связи. — Она подошла к лошади и проверила подпругу. — Тамплиеры не исчезли с лица земли одним указом короля. Многие из них сняли плащи и ушли в тень. Они ждут. И некоторые из них знают, как попасть в Тампль незаметно.

Себастьян посмотрел на неё. В лунном свете её лицо казалось высеченным из мрамора — спокойным, холодным, непроницаемым. И в этом лице было что-то, от чего он понимал: она не просто ведьма из Монсегюра. Она — часть древней сети, оплетающей полмира. Сети, которая держится на тайне, на крови и на золотых розах.

— Ты знаешь всех, — сказал он.

— Не всех, — она усмехнулась. — Но тех, кто может нам помочь, — да.

Они замолчали. Где-то внизу, в долине, тявкнул шакал, и эхо прокатилось по горам, как предупреждение.

— Дорога в Париж займёт дней десять, — сказала Элиана, вскакивая в седло. — Если не будет дождей. Если нас не перехватят по дороге. Если мы не нарвёмся на разбойников или на людей епископа. Много «если».

— Значит, нам нужно выехать прямо сейчас, — ответил Себастьян, тоже садясь на коня. — Чем раньше мы доберёмся, тем меньше шансов, что Жером успеет что-то сделать с моим отцом.

Он натянул поводья, и Гром, почувствовав настроение хозяина, нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

— Поехали.

Дорога на Париж оказалась именно такой, какой её описывала Элиана: долгой, пыльной и полной неожиданностей. На четвёртый день пути их настигла осенняя гроза, и пришлось укрываться в заброшенной овчарне, где они просидели до утра, слушая, как вода хлещет по крыше и ветер завывает в щелях.

На седьмой день, миновав Орлеан, они остановились в маленькой таверне у дороги, где хозяйка — круглолицая женщина с руками, перепачканными в муке, — без лишних вопросов налила им супа и поставила на стол кувшин сидра.

— Вы не местные, — сказала она, вытирая руки о передник. — Ищете кого-то?

Себастьян напрягся, но Элиана спокойно ответила:

— Мы ищем моего дядю. Он живёт в Париже, торгует книгами.

— Книгами, значит, — хозяйка покачала головой. — Странное время выбрали для торговли, госпожа. В Париже сейчас неспокойно. Тамплиеров ловят. Говорят, сожгут нескольких на площади перед Нотр-Дам.

Элиана и Себастьян переглянулись.

— Когда? — спросил он.

— На той неделе, говорят. — Хозяйка понизила голос. — Сам король приказал. Зрелище будет знатное. Париж такого не видел со времён альбигойцев.

Она ушла на кухню, оставив их наедине с тревожной новостью.

— Жером торопится, — сказал Себастьян, отодвигая тарелку. — Он хочет уничтожить всех тамплиеров, пока Чаша не попала не в те руки. Он хочет заметать следы.

— Или он хочет, чтобы ты пришёл, — возразила Элиана. — Казнь отца на глазах у всего Парижа — лучший способ выманить тебя из тени.

Она была права. И от этого было ещё страшнее.

— Тогда нам нужно поспешить, — сказал он. — Мы должны быть в Париже до казни.

Элиана кивнула и поднялась.

— Тогда едем. Ещё полдня — и мы у ворот.

Париж встретил их серым небом, грязью на мостовых и запахом дыма, который поднимался над тысячами очагов. Город гудел, как растревоженный улей, — крики торговцев, скрип колёс, лязг кузниц, бой церковных колоколов. Себастьян, привыкший к тишине гор и замков, чувствовал себя оглушённым.

Лавка книготорговца нашлась на узкой улочке, упиравшейся в стену монастыря. Дверь была обита железом, а на окне висела решётка, не столько декоративная, сколько защитная.

Элиана постучала особым образом — три коротких, два длинных, снова короткий.

Дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо — острое, с глубоко посаженными глазами и длинным, как у птицы, носом.

— Кто? — спросил хриплый голос.

— Я та, кто приносит сушёную мяту из Лангедока, — ответила Элиана. — И не одна.

Лицо исчезло, дверь открылась, и они вошли внутрь.

В лавке пахло пылью, старой бумагой и воском. Вдоль стен от пола до потолка тянулись стеллажи с книгами в кожаных переплётах, свитками, сложенными стопками. На столе горела свеча, а рядом с ней сидел горбатый старик с лицом, похожим на печёное яблоко.

— Элиана, — сказал он, и в его голосе послышалась улыбка. — А я думал, ты давно сгорела на костре.

— Пока нет, — ответила она, обнимая его. — Но день только начался.

Она повернулась к Себастьяну.

— Это мастер Робер, книготорговец. Он знает проходы в Тампль. И он должен нам ход в подземелье, где держат моего… — она запнулась, — где держат нашего человека.

Робер внимательно посмотрел на Себастьяна.

— Инквизитор, — сказал он. — Я знаю твоё лицо. Ты судил еретиков в Каркассоне два года назад.

— Я больше не сужу, — ответил Себастьян. — И я не инквизитор. Я — сын тамплиера. И я ищу своего отца.

Робер долго смотрел на него, потом перевёл взгляд на Элиану. Она кивнула.

— Хорошо, — сказал старик. — Значит, ты один из нас. Тогда слушай. Завтра на рассвете, перед казнью на Гревской площади, стража выведет узников из Тампля. Среди них будет и тот, кого ты ищешь. Если мы успеем перехватить процессию в переулке Святой Анны, у нас будет шанс вытащить его, пока всё не началось.

— Как? — спросил Себастьян.

— У меня есть план, — ответил Робер, и в его глазах мелькнул огонёк. — Старый, надёжный, как каменные своды этого города.

Он открыл сундук, стоявший в углу, и достал оттуда моток верёвки, два монашеских плаща и маленький свиток, перевязанный красной нитью.

— Завтра, — сказал он. — На рассвете. Всё решится.

Они провели ночь в крошечной каморке над лавкой, где пахло плесенью и старым деревом, а единственным источником тепла была маленькая печь-жаровня. Элиана уснула почти сразу, свернувшись калачиком на узкой скамье, подложив под голову сумку.

Себастьян не спал. Он сидел у окна, глядя на ночной Париж, на редкие огни в домах, на тень, которую отбрасывала на небо башня Тампля, — огромная громада, похожая на каменный кулак, занесённый над городом.

Где-то там, за этими стенами, сидел его отец. Живой. Настоящий. Тот, кого он искал двадцать шесть лет.

Роза на груди пульсировала теплом, и он положил на неё ладонь, чувствуя, как это тепло проникает в кожу, разливается по венам.

«Завтра, — подумал он. — Завтра всё закончится или начнётся заново».

Он не знал, какой из этих исходов страшнее. Но он знал, что выбора у него нет.