Асмодей Денница – Золотая роза Монсегюра (страница 16)

— Видел сон?

— Да. — Он помолчал. — Мне снилось, что я даю клятву Жерому де Феррьеру. Что я становлюсь его рыцарем. Живу по его воле. Носю его тайны.

Элиана села рядом и протянула ему чашку. Он взял её, согревая руки.

— Это не ты, — сказала она. — Это твоя кровь. Твой отец был тамплиером. Может быть, ты давал подобную клятву — не по своей воле, а по воле крови, которая течёт в тебе.

— Но кровь его сына, — возразил Себастьян. — Если Филипп де Монфор — не мой отец, как написано в медальоне, то чья кровь во мне?

— Наверное, та же, — тихо ответила Элиана. — Только без имени. Ты — сын тамплиера. Какого — ты узнаешь, когда пересечёшься с ним лицом к лицу.

Он долго молчал, глядя в окно, где разгорался серый осенний рассвет.

— Амори сказал, что карта ведёт к Чаше, — проговорил он наконец. — В горы. Но он не сказал, что мы найдём там отца.

— Мы найдём там ответы, — поправила она. — А уж какой из них окажется истиной — увидим.

Она поднялась и принялась собирать вещи — суму, плащ, кинжал, мазь от ран.

— Едем на север, в горы, — сказала она. — Карта указывает на Канталь, на старые руины — когда-то там был монастырь. Говорят, до того, как католики пришли в Овернь, там было языческое святилище. И хранители одного из них — те самые, что спрятали Чашу.

Себастьян поднялся, накинул плащ, пристегнул меч.

— Хорошо. Мы едем.

За порогом уже ждали оседланные кони. Амори не вышел проводить их — только из окна, сквозь мутное стекло, мелькнула его тень, и Себастьян почувствовал, что старик молится за них.

— Он любил мою мать, — сказал он неожиданно для самого себя. — Амори. Она была для него не просто хранительницей.

Элиана взглянула на него с удивлением.

— Откуда ты знаешь?

— Он сказал «любил тебя» не о розе. Он сказал о ней. В его голосе была боль. Такая боль не бывает у тех, кто просто хранит тайну.

Элиана улыбнулась — печально и тепло одновременно.

— Ты становишься слишком проницательным, брат Себастьян. Для бывшего инквизитора это опасное качество.

Он усмехнулся.

— Поехали. У нас впереди горы и правда, которая обжигает.

Три дня они ехали на север, по дорогам, которые становились всё глуше и пустыннее. За Орильяком начались настоящие горы — крутые склоны, сосновые леса, холодные ручьи, бьющие из-под ног. Воздух был таким чистым и звонким, что у Себастьяна звенело в ушах, и казалось, что каждый звук — конский топот, треск сучка, крик птицы — разносится на целые мили.

Четвёртой ночью карта привела их к подножию высокой скалы, на вершине которой чернели развалины старого монастыря. Когда-то здесь была крепость — стены в два человеческих роста, башня с чёрным отверстием ворот, часовня с обрушившейся крышей.

— Это здесь, — сказала Элиана, сворачивая пергамент. — Амори сказал: «Там, где заканчивается карта, начинается то, что ты ищешь».

Они поднялись наверх по осыпающейся тропе. Ветер, разогнанный высотой, трепал полы плащей и гнал по небу рваные облака. Внутри развалин было тихо и глухо — только потрескивал камень, остывающий после дневного тепла.

Себастьян остановился посреди бывшего двора и огляделся. Слева — руины часовни. Справа — обвал, ведущий в подвалы. В центре — мёртвый колодец, заваленный камнями.

— Здесь кто-то был, — сказала Элиана, присев на корточки у колодца. — Смола на камнях. Её затапливали факелами. Недавно. Несколько дней назад.

Себастьян подошёл ближе. На сырой земле у колодца он увидел отпечатки сапог — не один человек, а несколько. И среди них — один след, обутый в мягкую, без подошвы обувь, какую носят монахи.

— Жером опередил нас, — сказал он, и голос его прозвучал неестественно ровно. — Или его люди.

— Тогда мы опаздываем не на дни, а на часы, — Элиана поднялась, и в её глазах полыхнул тот самый огонь, который он видел у неё впервые при встрече. — Где кончается карта?

Себастьян развернул пергамент, всмотрелся в линии при последнем свете заката.

— Здесь. Под нами.

Он опустился на колени и начал откидывать камни, которыми был завален колодец. Элиана помогала ему молча, и через полчаса они расчистили проход — узкую щель, в которую с трудом мог протиснуться человек.

Внизу было темно и пахло сыростью. Себастьян зажёг факел и первым спустился вниз, в холодное нутро монастыря, туда, где, если верить карте, хранители оставили то, из-за чего люди убивали друг друга веками.

И там, в каменном чреве часовни под монастырём, на грубо отёсанном алтаре, он увидел её.

Чашу.

Старую, потемневшую, из дерева и меди, на вид — простой сосуд, какие стоят в любой деревенской церкви. Но от неё исходил свет — тёплый, живой, словно она дышала.

Он сделал шаг вперёд, и сзади голос Элианы произнёс тихо:

— Не трогай её, Себастьян. Она не для нас.

— Но мы пришли за ней, — сказал он, не оборачиваясь.

— Мы пришли за правдой, — поправила она. — А Чаша — это только ключ к ней. Если ты возьмёшь Чашу без знания, что она хранит, — она уничтожит тебя. Она выбирает. Как роза.

Себастьян стоял перед алтарём, и в груди у него боролись два голоса: один кричал — возьми, это цель, это конец всех поисков; второй — тихий, холодный, знакомый — предупреждал об осторожности.

Он закрыл глаза. Роза на груди пульсировала, и вдруг он понял, что слышит не свою волю, а волю крови, которая текла в его жилах. Крови его отца, какого бы имени тот ни носил.

Он опустил руки.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда покажи мне, что она хранит. Ты можешь?

Элиана долго смотрела на него, потом шагнула к алтарю и положила ладонь на Чашу.

И мир взорвался светом.

Они увидели не глазами — сердцем. Увидели Иерусалим, каким он был в год падения: пыль, дым, крики, сарацины у стен, рыцари в белых плащах, врата, которые некому удержать. Увидели тайную комнату под городом, где десять человек прощались с тем, что любили, — и один из них, самый юный, унёс с собой Чашу, завёрнутую в грубую ткань.

Увидели путь через море, леса, горы. Увидели монастырь, подвалы, камень, который лёг на дверь подземной часовни. И увидели лицо того, кто последним прикоснулся к Чаше, прежде чем запереть её.

Это было лицо её отца — Филиппа де Монфора.

Он был старше, чем на образе из её видений, но Себастьян узнал бы его из тысячи. Тот же разрез глаз, тот же изгиб бровей, та же складка у губ. Он стоял в этом самом подвале, положил руку на Чашу и прошептал:

«Сын мой. Если ты читаешь это — значит, ты пришёл следом. Знай: я жив. Я в Париже, в Тампле, в подземелье, куда меня бросили по приказу того, кто называет себя другом. Меня зовут Филипп де Монфор, и я — твой отец. Тот, кто надел на меня цепи, — Жером де Феррьер. Он ищет Чашу не для себя. Он ищет её для того, кто собирает семь роз. Не дай ему собрать их все. Не дай открыть то, что мы запечатали».

Голос оборвался. Свет погас.

Себастьян стоял на коленях в темноте, и по щекам его текли слёзы — но он не чувствовал их. Он чувствовал только одно: огонь правды, который жёг его изнутри.

Он знал своего отца. Он знал, где тот. И он знал имя врага.

— Мы едем в Париж, — сказал он, и голос его был хриплым, но твёрдым. — Прямо сейчас.

Элиана помогла ему подняться.

— Я знала, что ты это скажешь, — ответила она. — Поэтому и взяла с собой тёплые вещи.

Он смотрел на неё, и впервые за долгие годы его что-то согревало изнутри — не вино и не молитва, а она.

— Спасибо, — сказал он. — За всё.

— Поблагодаришь, когда всё закончится, — она улыбнулась. — А пока — вставай. Нас ждёт Париж. И правда, которая обжигает сильнее пламени.

Они выбрались из подземелья, когда уже совсем стемнело. Луна висела над развалинами, бледная и холодная, как лицо мертвеца. Ветер стих, и в тишине было слышно, как где-то далеко лают собаки — должно быть, в деревне у подножия горы.

Себастьян стоял у колодца, глядя на карту, которую держал в руках. Линии на пергаменте теперь казались ему не абстрактными символами, а живыми нитями, связывающими его с прошлым — с матерью, которую он не помнил, с отцом, которого он никогда не знал, с тайной, которую они оба хранили ценой жизни.

— Ты думаешь, он ещё жив? — тихо спросила Элиана.