Асмодей Денница – Золотая роза Монсегюра (страница 15)

— Вы знаете, кто я?

— Я знаю, что ты — сын Изабеллы де Монфор, — ответил старик. — И что ты носишь её розу. Я ждал тебя много лет. Почти двадцать шесть лет. С тех самых пор, как твоя мать отдала тебя на воспитание монахам. Я думал, ты придёшь раньше.

— Кто вы? — спросил Себастьян, чувствуя, как дрожит его голос.

— Меня зовут Амори, — сказал старик. — И я — единственный из семи хранителей, кто помнит лицо предателя. Лицо того, кто убил твою мать. И то, что он сделал с твоим отцом.

Элиана шагнула вперёд.

— Мы пришли за правдой, Амори. Скажи нам, кто он.

Старик долго смотрел на неё, потом перевёл взгляд на Себастьяна. В его глазах было что-то, от чего у Себастьяна похолодело под ложечкой.

— Это не тот разговор, который стоит вести в церкви, — сказал он наконец. — Уже темнеет. Пойдёмте. У меня есть дом за рекой, где никто не услышит ни одной нашей речи.

Он повернулся и, не оглядываясь, направился к боковой двери. Элиана и Себастьян переглянулись и последовали за ним.

Дом Амори оказался маленьким каменным строением с толстыми стенами и узкими, как бойницы, окнами. Внутри горел камин, и в его свете старик казался ещё старше — лицо его было изрезано морщинами, словно старая карта, на которой время оставило свои следы.

— Садитесь, — сказал он, указывая на лавку у стены. — И слушайте. Потому что расскажу я вам вещи, которые вы не услышите ни от одного священника во Франции.

Он подбросил дров в огонь и сел напротив них.

— Ваша мать, дитя, была не просто хранительницей. Она была той, кто знал больше всех остальных. Она знала, где находится сама Чаша — не та чаша, о которой поют менестрели, а настоящая, та, что хранители спрятали от глаз людских ещё в те времена, когда пал Иерусалим.

— И она рассказала об этом кому-то? — спросила Элиана.

— Она рассказала отцу этого юноши, — Амори кивнул на Себастьяна. — Филиппу де Монфору, рыцарю Храма. Она доверила ему величайшую тайну, потому что любила его. И он… он сохранил её. Но была и другая сила, которая хотела эту тайну получить. Сила, которая уже тогда ползла по Европе, как червь по гнилому яблоку.

— Вы говорите о предателе, — сказал Себастьян.

— Я говорю о человеке, который называл себя другом твоего отца, — ответил Амори. — О человеке, который пришёл к нему в дом, когда твоя мать умирала, и предложил спасти её в обмен на розу. Тот человек был тамплиером. Он носил плащ с красным крестом. И он был тем, кто вонзил нож в сердце твоей матери, когда она отказалась отдать ему тайну.

Себастьян почувствовал, как огонь гнева поднимается в его груди.

— Кто он?

Амори посмотрел ему прямо в глаза.

— Его звали Жером де Феррьер. Но знаешь ли ты, что он жив и сейчас? Он служит в ордене доминиканцев. И он — один из тех, кто подписал приказ о твоём прибытии в Монсегюр. Он и есть тот, кто назвал Элиану ведьмой. Он хотел, чтобы ты привёз её к нему. И он знает, что роза — у тебя.

Тишина повисла в комнате, тяжёлая, как могильная плита.

— Значит, я всё это время был пешкой, — медленно произнёс Себастьян. — Его пешкой.

— Мы все пешки, дитя, — сказал Амори. — Вопрос лишь в том, кто двигает нити. Но теперь ты знаешь. И можешь выбирать, как поступить.

Себастьян поднялся. Руки его дрожали, но голос был твёрд.

— Он убьёт и меня, и её, — сказал он. — Если мы позволим ему.

— Позволите — убьёт, — кивнул Амори. — Но у вас есть то, чего он лишён. У вас есть роза. И у вас есть… — он перевёл взгляд на Элиану, — то, что он никогда не сможет отнять.

Себастьян посмотрел на Элиану. Она стояла у окна, и в её глазах был тот же огонь, который он чувствовал в своей груди.

— Тогда мы не дадим ему этого сделать, — сказал он. — Мы остановим его.

— Остановить его, — тихо повторил Амори. — Многие пытались. Все погибли. Но, может быть, ты — тот, кто сможет. Может быть, поэтому роза и выбрала тебя.

Он открыл старый сундук, стоявший в углу, и достал из него свёрток — ветхий, пожелтевший от времени пергамент.

— Это карта, — сказал он, разворачивая его. — Карта к Чаше. Её спрятали хранители, когда поняли, что предатель близок. Она ведёт в горы, в место, которое никто не назовёт по имени. И там, где заканчивается карта, начинается то, что ты ищешь.

Он протянул пергамент Себастьяну.

— Бери, дитя. И помни: правда, которую ты ищешь, обжигает сильнее пламени. Но именно она может стать тем огнём, который осветит путь.

Себастьян взял карту. Пергамент был холодным на ощупь, но внутри, под пожелтевшей бумагой, он чувствовал тепло — то самое, которое излучал медальон с розой.

Он поднял глаза на Амори.

— Спасибо, отец.

Старик улыбнулся — впервые за весь вечер.

— Не называй меня отцом, дитя. Я не святой. Я просто старик, который слишком долго хранил чужие тайны. А теперь иди. Иди и заверши то, что не сумели завершить мы.

Себастьян подошёл к Элиане и взял её за руку.

— Пойдём, — сказал он. — Нам нужно найти ответы.

Она сжала его ладонь.

— Пойдём.

И они вышли из дома Амори в тёплую тулузскую ночь, унося с собой карту, тайну и имена, которые теперь могли стоить им жизни.

Но впервые за долгие годы Себастьян чувствовал, что знает, ради чего живёт.

И это знание было дороже любой молитвы.

◆ Глава 6. О том, как правда обжигает сильнее пламени

Тот, кто ищет истину, должен быть готов

увидеть своё отражение в кривом зеркале прошлого.

Ибо правда не всегда прекрасна,

но она всегда права.

А иногда она оказывается страшнее любой лжи,

потому что ложь можно простить,

а правду — никогда.

Ночью Себастьян не спал. Он лежал на жёсткой лавке в доме Амори и смотрел в потолок, но видел перед собой не трещины в балках, а лицо человека, которого он никогда не знал, но который оказался причиной всех бед его жизни. Жером де Феррьер. Друг его отца. Убийца его матери. Советник ордена. Человек, который подписал приказ о его прибытии в Монсегюр.

Роза на груди пульсировала теплом, как живое сердце. Ему казалось, что она знает больше, чем он, и ждёт, когда он догадается сам.

В соседней комнате, за тонкой стеной, не спала Элиана. Он слышал её ровное дыхание, но знал, что она лишь притворяется спящей — она делала так каждый раз, когда думала, что он не замечает. Она боялась. И он не мог её за это винить.

Под утро он всё-таки задремал, и ему приснился сон.

Он был юным, почти мальчишкой, и стоял на коленях перед алтарём в часовне Тампля. Рядом стоял человек в белом плаще — наставник, посвящавший его в рыцари. Но когда тот обернулся, Себастьян увидел не доброе лицо старого рыцаря, а холодную маску Жерома де Феррьера.

«Ты даёшь клятву, — сказал наставник, и голос его был как нож. — Клятву хранить тайну до конца. Клятву, которую нарушить невозможно».

У Себастьяна во рту был привкус меди и пепла.

«Я клянусь», — услышал он собственный голос.

Когда сон рассыпался, за окном уже светало.

— Ты не спал, — сказала Элиана, появляясь на пороге с чашкой тёплого отвара. Она стояла босиком, укутанная в плащ, и смотрела на него с той спокойной тревогой, которая успела стать ему родной.

— Я спал, — ответил он. — Плохо.