Асмодей Денница – Третья смена (страница 3)
Он улыбнулся отражению — той самой кривой, неумелой улыбкой, которая не выходила у него правильно, — и зачем-то сказал вслух, тихо, не глядя на дверь:
— Всё будет хорошо.
В тот день он пошёл на работу, как обычно, — оформил накладные, поставил подписи, поговорил с коллегами о погоде и о том, что цены подросли. Никто не заметил в нём ничего странного. Он был всё тот же тихий, вежливый, незаметный Андрей Романович, которому уступали место в очереди и на которого никто не оглядывался.
Только сам он знал, что внутри него теперь — совсем другое. Что он больше не «обычный человек». Что он — тот, кого он всегда носил в себе под серым пальто. И что эта его настоящая, тёмная, невидимая смена — только началась.
А город за окном, под серым небом, под снегом, под терриконом — продолжал тикать. Как сердце. Как часы. Как смена, которая не кончится никогда.
— Иоганн Вольфганг Гёте, «Фауст»
Глава 1. Человек в серомпальто
Следователь прокуратуры Ростовской области Иван Ковалёв стоял на берегу Грушевки и смотрел на реку, пытаясь понять, что он упускает.
Тело нашли утром. Оно застряло между бетонными плитами старого моста, там, где течение замедлялось и вода крутилась чёрной воронкой, собирая мусор, ветки и всё, что город хотел забыть. Мост этот был старый, ещё дореволюционной кладки, с выщербленными парапетами и ржавой арматурой, торчащей, как кости из старой раны. Козыри. Говорливый, но ненадёжный. Течение, крутясь у его опор, собирало и задерживало всё, что не тонуло сразу. Оттого и работали здесь рыбаки — те, что не брезговали. И этот, рыбак Святослав Вакуленко, закинул сеть с утра и вытянул на берег то, что сеть не должна была вытягивать.
Труп был полностью одет, если не считать школьного портфеля, который так и не нашли. Синие колготки, красное пальто, шапка с помпоном — всё на месте. Мать, может, сама её собрала в тот вечер, так, как собирают детей в школу в первый день — тщательно, бережно, с той особой нежностью, которую дети принимают как должное. Только внутри девочки уже ничего не было.
Ковалёв прикурил сигарету и затянулся, чувствуя, как горький дым заполняет лёгкие. Он был следователем уже двенадцать лет и повидал всякое — драки, убийства на почве пьянства, разборки, несчастные случаи. Но дети — дети всегда были хуже всего. Дети были тем, что не укладывалось в голове, что не поддавалось логике, что кричало о какой-то фундаментальной неправильности мироустройства, о трещине в основании всего, на чём стоит человек.
— Заключение эксперта? — спросил он, не оборачиваясь.
За его спиной стоял молодой помощник, Виталий, который ещё верил в справедливость и в то, что преступления раскрываются. Он обычно носил с собой блокнот в виниловой обложке и полную уверенность, что правда где-то рядом и что её можно записать.
— Три ножевых ранения в живот, — ответил Виталий, заглядывая в бумаги. — Смерть наступила от механической асфиксии — её душили. Плюс следы... — он замялся.
— Что?
— Следы сексуального характера. Но не изнасилование. Скорее... манипуляции. Понимаешь, неумело. Как будто человек не знал, что делать. Как будто... — Виталий поднял глаза от бумаг. — Как будто он для себя это делал, а не для неё.
Ковалёв кивнул. Он видел это в морге — то, что осталось от девочки, лежало на холодном столе, и патологоанатом, старый Борис Аркадьевич, с горечью в голосе говорил что-то про повреждения, сроки и про то, как редко ему приходится вскрывать детей. Но Ковалёв не слушал. Он смотрел на лицо Лены Закотновой и думал о том, что где-то в этом городе ходит человек, который сделал это. Ходит, дышит, ест, спит, разговаривает с людьми. И никто не знает, что он — чудовище.
Он отвернулся от реки и оглядел берег — тот натоптанный, сырой участок, где суетились криминалисты, где уже были расставлены вешки, где под ногами хлюпала раскисшая земля. Он смотрел, как аккуратно, привычно работают люди, как снимают отпечатки, как замеряют расстояния, — и думал о том, что это всё уже было. Что он уже видел это — этот берег, эти вешки, эту возню криминалистов над тем, что вчера ещё было человеком. Что он слишком хорошо знал этот ритуал, чтобы верить, что он имеет отношение к правде.
Правда была не здесь. Правда была там — в той секунде, когда всё это произошло. Когда она ещё дышала. Когда её ещё можно было остановить. И эта правда ушла вместе с тем, кто это сделал, — ушла в город, в этот серый, заснеженный город, и растворилась среди таких же обычных, таких же незаметных людей.
«Я найду его, — думал Ковалёв, глядя на реку, на снег, на далёкие, припорошенные крыши. — Я найду того, кто это сделал. Я не знаю ещё как. Не знаю когда. Но я найду».
Он не знал, что эти слова станут его присягой. Что он будет повторять их себе двенадцать лет. Что ради них он будет гоняться за тенью, сходить с ума от почти-пойманного, отдаст этой охоте свою молодость, свою семью, свою жизнь. И всё равно — до конца.
Он затянулся ещё раз, потушил сигарету о подошву и вернулся к делу.
В шести кварталах от реки, в маленьком домике на Межевом переулке, Андрей Романович Чикатило пил чай.
Он сидел за столом, застеленным клеёнкой в мелкий цветочек, и смотрел в окно на падающий снег. Жена ушла на работу — она работала в столовой, вставала рано, уходила затемно. Дети были в школе. В доме стояла тишина — та особая тишина, которая бывает только в домах, где что-то произошло. Где случилось что-то, о чём никто не знает, но что пропитало каждую стену, каждую вещь, каждый вдох, как влага пропитывает старое дерево.
Чикатило поднёс чашку к губам и отпил. Чай был горячим, но он не чувствовал ни вкуса, ни тепла. Он вообще ничего не чувствовал — ни страха, ни раскаяния, ни сожаления. Только странное спокойствие, как будто всё встало на свои места. Как будто он всю жизнь ждал этого момента — и вот он наступил, и теперь можно просто... жить. Просто пить чай. Просто смотреть на снег.
«Ты убил ребёнка», — сказал голос внутри него.
Чикатило поставил чашку на стол и посмотрел на свои руки. Чистые. Обычные руки. Руки человека, который сегодня ничего не делал — просто пил чай. Только под ногтями, если приглядеться, чуть-чуть тёмного — щепотка земли, забившаяся в уголок. Земля, которую он ещё не стряхнул как следует, когда одевал девочку, когда нёс её к реке, когда смотрел, как течение уносит её в чёрную полынью.
«Это была ошибка», — подумал он.
«Нет, — ответил голос. — Это было начало».
Чикатило закрыл глаза и вспомнил. Кровь на своих руках — тёплая, густая, живая. Крик девочки — тонкий, пронзительный, как звук неисправного рельса. Тишину после — огромную, белую, всепоглощающую. И это чувство — чувство, которое нельзя описать словами, которое было похоже на... на что? На облегчение? На освобождение? Нет. На власть.
На власть.
Голова человека, который держит жизнь и смерть в своих руках. Который может решить — быть или не быть. Который, как Бог, сидит в маленьком мирке с запахом почвы и делает что хочет. Чикатило открыл глаза и посмотрел на портфель, который лежал на стуле. Тот самый портфель, который он носил с собой всегда — с документами, с бумагами, с планами. Внутри, в потайном кармане, лежал нож. Острый, кухонный, с длинным лезвием. Он купил его недавно — просто так, на всякий случай. Мало ли что.
Теперь он знал, для чего.
Чикатило встал, подошёл к портфелю и провёл кончиками пальцев по потёртой коже. Кожа была тёплой — он всегда удивлялся, как вещи, которые носит человек, становятся тёплыми от его тела, как будто впитывают его, его тепло, его запах, его тайны. В этом портфеле теперь лежала его тайна. И она грела его лучше, чем печь, чем чай, чем жена.
«Надо будет купить новый нож, — подумал он. — Этот уже... использован».
Эта мысль не вызвала в нём ни дрожи, ни ужаса. Ничего. Просто деловая мысль человека, который собирается на работу.
Он снова сел за стол, налил себе ещё чаю и принялся за газету. На вид — совершенно спокойный, совершенно обычный человек, читающий газету в тихом доме, под рваный стук старых часов, под тихое тиканье, которое теперь казалось ему громче, чем раньше. Громче и ближе. Как будто под полом, под домом, усердно дышала шахта.
«Третья смена, — подумал он, сам не понимая, что это значит. — Третья смена».
Вечером того же дня в прокуратуру пришёл человек.
Ковалёв как раз собирался домой — накинул пальто, взял шапку, погасил настольную лампу. В дверь постучали. Негромко, но настойчиво — так стучат люди, которые пришли по важному делу.
На пороге стоял высокий, сутулый мужчина в сером пальто и круглых очках. В одной руке он держал потёртый портфель, в другой — шапку-ушанку, которую бережно комкал, как будто это была не шапка, а нечто хрупкое. Лицо — широкое, незлое, спокойное. Глаза за стёклами — маленькие, водянистые, испуганные.
— Здравствуйте, — сказал он тихо, с лёгкой заиканием. — Я... я по делу. Об убийстве. Я слышал, что девочку нашли... и я подумал... я, может, видел её. Хочу помочь.
Ковалёв оглянулся на Виталия, который ещё сидел за своим столом, разбирая бумаги. Виталий поднял глаза и посмотрел на человека с тем же выражением — сначала профессиональным, потом удивлённым.