Асмодей Денница – Третья смена (страница 4)
— Проходите, — сказал Ковалёв. — Садитесь. Раздевайтесь.
Человек вошёл, осторожно, как входят на чужую кухню, — сторонясь, задевая локтями дверные косяки, извиняясь. Снял пальто, аккуратно повесил его на вешалку, снова что-то поправил, снова спохватился. Сесть не спешил — стоял, переминаясь, держа перед собой портфель, как щит.
— Меня зовут Андрей Романович, — сказал он. — Я работаю преподавателем. В школе-интернате 32 в Новошахтинске. А живу здесь, в Шахтах. Я... я слышал про девочку. Про Лену Закотнову. Это ужасно.
Ковалёв кивнул, разглядывая его. Мужчина как мужчина. Лет сорока с небольшим, сутулый, с заметной усталостью в лице. Таких в городе тысячи — учителя, инженеры, служащие. Они ездят в электричках, носят такие же пальто, держат такие же портфели. Именно поэтому описание свидетеля — высокий, в очках, в сером пальто — было почти бесполезным. Оно подходило к каждому третьему мужчине в области.
— Вы видели её? — спросил Ковалёв, садясь за стол и жестом предлагая посетителю сесть напротив.
— Да. То есть... я думаю, что это была она. — Человек осторожно опустился на стул, всё ещё сжимая портфель. — Она стояла на остановке. «Трампарк». Вечером, двадцать второго. Я выходил из трамвая — возвращался домой с работы. И я её увидел. Она была... она казалась замёрзшей. И немного растерянной. Такая маленькая, одна, в темноте...
Голос его дрогнул. Он опустил голову, и Ковалёв на секунду подумал, что человек сейчас заплачет. Но тот справился, сглотнул, поднял голову.
— Я хотел подойти, спросить, всё ли в порядке, — продолжил он. — Но подумал... мало ли кто я для неё. Чужой дядя. Так что я просто пошёл мимо. И кто-то другой... — он протёр очки. — Если бы я тогда что-то сделал...
Он замолчал, уставившись в пол, и несколько мгновений в кабинете было тихо. Ковалёв поймал себя на том, что смотрит на него так, как смотрит на человека, мимо которого нельзя пройти, — внимательно, цепко, запоминая детали. Лицо. Голос. То, как он держит портфель. То, как его пальцы — длинные, сухие, с плоскими ногтями — сжимают ремень, как будто портфель может отнять.
Он перевёл взгляд на Виталия, который сидел в углу, делая вид, что перебирает бумаги, но на самом деле слушал. Виталий чуть заметно пожал плечами: ничего криминального, обычный человек, хочет помочь.
И всё же что-то в этом человеке — в том, как ровно, без единой запинки, он излагал свою версию, как будто отрепетировал её много раз, — цепляло Ковалёва. Слишком гладко. Слишком правильно. Слишком — по писаному.
«Почему он пришёл именно сейчас? — думал Ковалёв. — Мы не разглашали приметы свидетеля. Мы не называли остановку, не называли время. Газеты сегодня ещё не вышли. А он уже здесь — и знает и остановку, и что она была замёрзшей, и что в красном пальто. Откуда?»
Он не сказал этого вслух — не было оснований. Но внутри у него, под спокойствием опытного следователя, уже поселился тот самый знобящий холодок, который не обманывает, когда дело доходит до настоящего зла.
Он слушал дальше. И запоминал.
Ковалёв не стал больше спрашивать. Он вежливо поблагодарил человека в сером пальто за помощь, записал его фамилию, заверил его, что «если вспомните что-то ещё — приходите», и проводил до двери. Он смотрел, как сутулая фигура спускается по лестнице, растворяется в темноте прихожей, исчезает за входной дверью, — и долго стоял, глядя на закрытую дверь.
Что-то было не так. Что-то в этом человеке — в его голосе, в его движениях, в том, как он говорил об этой девочке, — было неправильно. Слишком правильно. Слишком отрегулировано. Как будто он пришёл не помочь, а посмотреть. Как будто он пришёл затем, чтобы быть рядом с делом, с его ритмом, с его следом, — чтобы слышать, о чём говорят, что знают, куда смотрят.
Ковалёв вернулся к столу, сел, взял ручку. Он не знал ещё — не мог знать, — что только что разговаривал с убийцей.
Он этого не знал целых двенадцать лет.
Домой Ковалёв вернулся поздно.
Он не пошёл в гостиную, не стал ужинать. Он прошёл в свою маленькую комнату, сел на кровать и долго сидел в темноте, глядя на светящееся пятно окна, за которым всё шёл и шёл снег. Наталья — жена — уже спала, и он был этому рад: он не знал, что бы ей сказал, если бы она спросила.
Он думал о том, что сегодня произошло. О девочке в красном пальто. О реке. О морге. И — о человеке в сером пальто, который пришёл в прокуратуру, чтобы «помочь». Который знал остановку. Который знал, что она была замёрзшей. Который говорил так ровно, так правильно, так — будто по писаному.
«Я не могу его арестовать, — думал Ковалёв, глядя в темноту. — У меня нет ничего. Ни одной улики. Только ощущение. Только этот холодок, который не проходит. Только двенадцать лет опыта, который кричит мне: что-то здесь не так».
Он провёл рукой по лицу. Он был устал — так, как устают в конце очень длинного дня, который не приносит облегчения. Но он не мог заснуть. Он всё думал о том человеке — о его сутулой фигуре, о его потёртом портфеле, о его пальцах, сжимавших ремень.
«Если это он, — думал Ковалёв, — если это действительно он — то он только что стоял передо мной и смотрел мне в глаза. Он только что сказал мне, что видел её. Он только что был в двух шагах от того, чтобы признаться — и не признался. И я его отпустил. Я не имею права его подозревать — у меня нет ничего. Но я его отпустил».
Он встал, подошёл к окну, раздвинул штору. За окном, в свете далёкого фонаря, падал снег — тихий, ровный, бесконечный. Где-то там, за этим снегом, за этим городом, шёл домой человек в сером пальто. Или уже пришёл. Или стоит у окна и смотрит на такой же снег.
Ковалёв смотрел в эту темноту долго — так долго, что перестал ощущать и время, и усталость. Он смотрел на снег и думал о том, что где-то в этом городе есть человек, который сегодня — может быть, прямо сейчас — чувствует себя очень спокойно. Потому что он остался незамеченным. Потому что он — обычный человек в сером пальто. Потому что он думает, что его никто никогда не найдёт.
Ковалёв не знал тогда, надолго ли ему хватит этой ненависти. Не знал, выдержит ли он эту охоту. Не знал, что она будет длиться двенадцать лет и заберёт у него всё.
Но в ту ночь, глядя на падающий снег, он поклялся себе — тихо, никому не слышно:
«Я найду тебя. Пусть пройдут годы. Пусть я буду искать тебя всю жизнь. Я найду тебя».
Он закрыл штору, вернулся в кровать и лежал, глядя в потолок, до самого утра.
А под городом, где-то внизу, в темноте — глухо и ровно, как сердце, — тикала та самая шахта, о которой он тогда ещё не знал. И это тиканье — это было начало той самой ноты, которую он будет слышать все последующие двенадцать лет.
Чикатило шёл домой и улыбался. Впервые за долгое время он улыбался по-настоящему — широко, свободно, как ребёнок, которому подарили что-то ценное. Он только что стоял перед следователем, смотрел ему в глаза и говорил про девочку в красном пальто. И следователь ничего не понял. Ничего.
«Они никогда не поймут, — думал Чикатило. — Они ищут монстра. Они думают, что монстр — это что-то из фильмов, что-то страшное, что-то с рогами и когтями. А я — обычный человек. Человек в сером пальто. Человек с портфелем. Я — их сосед, их коллега, их знакомый. Я — тот, кому они уступают место в электричке».
Он вошёл в дом, снял пальто, повесил его на гвоздь. Жена ещё не вернулась, дети были у бабушки. Тишина. Та самая тишина, которая теперь была для него не пустой, а полной — полной тайны, которая грела его изнутри.
Он прошёл в свою комнату — маленькую каморку, где стояла кровать, стол с бумагами и тяжёлый шкаф. Он открыл шкаф, пошарил рукой на верхней полке, за стопками старых журналов, и нащупал холодную рукоятку.
Нож.
Длинное, отточенное лезвие задумчиво блеснуло в свете настольной лампы — чистое, острое, готовое. Чикатило долго смотрел на него, держа перед собой, как кто-то держит часы, сверяя время. Ему казалось, что лезвие помнит. Что оно помнит всё — тепло, кровь, крик, тишину. И что оно ждёт.
Он убрал его обратно — осторожно, бережно, как прячут что-то драгоценное. Ещё не время.
Но время придёт.
Он вернулся к столу, сел и взял тетрадь в клеточку. На обложке его старательным почерком было выведено: «МЕТОДИЧЕСКИЕ РАЗРАБОТКИ ПО ЛИТЕРАТУРЕ». Внутри — ровные колонки: названия произведений, фамилии писателей, даты. Аккуратно, как учат в пединституте. Чикатило открыл тетрадь на последней странице и, оглянувшись на дверь, вывел на чистой странице одну фразу.
Маленькими, убористыми буквами, как будто боясь, что кто-то прочтёт:
«Третья смена началась. Я — дежурный».
Он долго смотрел на эти слова, потом закрыл тетрадь и убрал её в ящик стола. За окном, под снегом, под городом, под всем, усердно дышала шахта. И под её тихим, ровным тиканьем Чикатило заснул крепко, без снов, как человек, который наконец-то нашёл своё место в мире.
Глава 2. Гуренковадрожит
Светлана Гуренкова не помнила, когда последний раз спала больше двух часов подряд.
Сначала был сам тот вечер — двадцать второе декабря, остановка «Трампарк», снег, силуэты в свете фонаря. Она тогда торопилась домой, не смотрела по сторонам, думала о своём — о стирке, о муже, который опять задерживался, о том, что в кошельке осталось на копейки. Она остановилась на минуту — перевести дыхание, поправить платок, — и краем глаза увидела их. Девочку в красном пальто. И мужчину рядом — высокого, сутулого, в сером пальто.