Асмодей Денница – Третья смена (страница 1)
Асмодей Денница
Третья смена
Пролог. Первая кровь
— Говорим, что чувствуем; чувствуем, что говорим. —
22 декабря 1978 года, 18:47. Город Шахты, Ростовская область.
Снег падал медленно, лениво, словно природа сама не верила в то, что должно случиться в этот вечер. Он ложился на тротуары, на крыши, на спящие сады и на террикон — чёрный холм, который возвышался над городом, как память о чём-то, что давно выкопали из земли и не сожгли до конца. Старики говорили, что террикон ещё дышит. Что под ним, в толще породы, лежит угольная пыль, которая никогда не остывает, — и если приложить к нему ухо, можно услышать, как она тикает. Как часы. Как сердце.
Девятилетняя Лена Закотнова вышла из трамвая на остановке «Трампарк» и поправила съехавшую набок шапку. Дома её ждали мама, борщ и незаконченная задача по математике — про поезда, которые едут навстречу друг другу с разной скоростью. Девочка любила эти задачи. Она любила, когда из двух неизвестных в конце концов выходило одно число — ровное, аккуратное, правильное. Жизнь, казалось ей, должна была быть устроена так же: два поезда, одна встреча.
Девочка не знала, что сегодня поезда уже не встретятся.
Он стоял у фонаря, высокий, сутулый, в сером пальто и круглых очках, которые делали его похожим на доброго учителя из старых фильмов. В руке он держал портфель — потёртый, с треснувшей кожей на углах, тяжёлый, как будто внутри лежала не бумага, а что-то иное. Лена видела таких мужчин каждый день: они ездили в электричках, читали газеты, уступали место женщинам с детьми. Обычные. Незаметные. Никто.
— Девочка, — сказал он тихо, и голос его был мягким, как вата. — Ты, наверное, замёрзла?
Лена остановилась. Мама говорила не разговаривать с незнакомцами, но этот человек выглядел так... обычно. Как сосед дядя Коля, который всегда давал ей конфеты «Гусиные лапки». Вокруг него не было ничего пугающего — ни резкого запаха, ни шума, ни суеты. Просто человек, которому холодно, и которому, видимо, тоже хочется, чтобы кто-то поговорил.
— Немного, — ответила она, и пар изо рта растаял в морозном воздухе.
— У меня дома есть жвачка, — сказал мужчина, и в его глазах за толстыми стёклами мелькнуло что-то. Что-то, чего Лена не увидела — или не захотела увидеть. — Американская. «Ригли». Хочешь?
Американская жвачка. В 1978 году это было сокровище, о котором мечтали все дети Советского Союза. Её привозили из-за границы, продавали из-под полы, обменивали на марки, монеты, фантики. Лена никогда не пробовала настоящую американскую жвачку. Она представляла её вкус — сладкий, холодный, непохожий ни на что из того, что лежало на прилавках магазинов её города.
— А вы не врёте? — спросила она, и в голосе прозвучала та смесь недоверия и надежды, которая бывает только у детей.
Мужчина улыбнулся. Улыбка вышла кривой, будто мышцы лица забыли, как это делается правильно, будто они вспоминали по памяти, но что-то путали — угол, наклон, продолжительность.
— Пойдём, тут рядом. Межевой переулок. Пять минут.
Они пошли по улице, мимо заснеженных тополей, мимо магазина, где уже гасили свет, мимо школы, где Лена училась и где завтра её будут искать. Снег скрипел под ногами, и этот звук казался единственным звуком в мире — чистым, сухим, точным. Два поезда, идущих навстречу друг другу. Только теперь Лена не знала, что этот поезд — не встретится с домом. Никогда не встретится.
Дом стоял в стороне от дороги — старая мазанка, вросшая в землю, с тёмными окнами и покосившимся крыльцом. Лена никогда не видела этот дом раньше, хотя жила неподалёку. Он был какой-то... невидимый. Словно его не существовало, пока не посмотришь прямо. Словно он ждал, когда его заметят, — и вот наконец дождался.
— Проходи, — сказал мужчина, открывая дверь.
Внутри пахло сыростью и чем-то ещё — сладковатым, тяжёлым, как запах давно не мытого тела, как запах тёмного угля, который лежит под домом и помнит то, что в него опускали. Лена сделала шаг, потом ещё один. Ей вдруг стало страшно, но она не могла понять почему. Всё было нормально. Обычный дом. Обычный дяденька. Обычная жвачка.
— Сейчас, — сказал он, и в его голосе что-то изменилось. Что-то треснуло, как лёд на реке, как свод, который больше не держит. — Сейчас.
Дверь закрылась.
Он не помнил, в какой момент это началось. Всю жизнь Андрей Романович Чикатило считал себя обычным человеком. Тихим. Застенчивым. Униженным. Так говорила жена, так говорили сослуживцы, так говорил он сам себе, когда просыпался по ночам от кошмаров, которые не мог вспомнить.
Но здесь, в этом доме, среди голых стен и запаха земли, он был другим. Здесь он был Богом.
Мелкий, обычный, незаметный бог крошечного мирка с запахом почвы. Бог, которому не нужно ни храма, ни паствы — только один миг тишины, когда мир падает на колени.
Девочка кричала. Это было... правильно. Нужно. Крик был как молитва, как причастие, как вода для умирающего от жажды. Чикатило навалился на неё всем телом, чувствуя, как под ним бьётся что-то маленькое, тёплое, живое. Его руки двигались сами собой — сжимали горло, рвали одежду, шарили в поисках того, чего он сам не мог назвать.
«Ты же не хотел, — думал он. — Ты же просто хотел... просто хотел...»
Чего он хотел?
Он не знал. Не мог знать. Это желание было старше его самого, старше человеческого языка, старше памяти. Оно жило в самой глубине его существа — там, где ещё не было слов, где был только голод. Голод по чему-то, чего нельзя купить, съесть, отнести домой. Голод, который копился месяцами и годами, который нельзя было утолить ни едой, ни сном, ни женщиной. Его нужно было освобождать. Как пар из шахты. Как спусковой клапан, который наконец-то открыли.
Девочка перестала сопротивляться. Её маленькое тело под ним обмякло, стало послушным, как кукла. В глазах, распахнутых и круглых, не было страха — только удивление, огромное и чистое, как снег за окном. Будто она ждала от жизни чего-то другого, а жизнь вдруг показала себя другой стороной — той, что оставлена для взрослых.
Потом мужчина поднялся. Он стоял над ней, тяжело дыша, и в его голове было то самое пустое, ясное место, которое знакомо только тому, кто никогда не бывал на войне и не знал, зачем здесь оказался. Он чувствовал... ничего. И это «ничего» было самым страшным, потому что где-то на дне его сознания — очень глубоко, очень далеко — жил человек, который понимал, что произошло. Человек, который был Андреем Романовичем Чикатило, преподавателем, мужем, отцом двоих детей.
Этот человек смотрел на его руки, испачканные в крови, и плакал. Но это был другой человек. Не он. Он был где-то далеко, и его там не было.
«Надо спрятать», — подумал Чикатило, и эта мысль пришла откуда-то извне, как будто кто-то другой думал за него. Кто-то очень практичный. Кто-то, кто делал это раньше — много раз, в других жизнях, в других телах, в других городах, где под землёй так же стучало чужое сердце.
Он одевал девочку медленно, аккуратно, как мать одевает ребёнка в детский сад. Шарф, пальто, шапка. Всё как было. Только внутри уже ничего не было — только пустота, которую он сам создал.
Труп он отнёс к реке. Грушевка была недалеко — тёмная вода, покрытая тонкой коркой льда у берегов, глубокая в середине, где не замерзала совсем. Чикатило размахнулся и бросил тело в чёрную полынью. Всплеск был негромким — как будто кто-то уронил камень.
Портфель полетел следом.
Он стоял на берегу и смотрел, как течение уносит тело его первой жертвы. Снег падал на его лицо, таял, стекал по щекам, как слёзы. Чикатило поднял руку и посмотрел на неё. Кровь уже смылась — или её никогда не было. Только чистая кожа, покрытая гусиной кожей от холода.
Он пошёл домой.
По дороге он ни о чём не думал. Вообще ни о чём. Как будто часть его мозга, которая отвечала за мысли, отключилась, и осталась только пустота. Он шёл, смотрел на снег, на дома, на редких прохожих, и его лицо было спокойным, как у человека, который просто возвращается с работы. Только чуть бледнее. Только чуть отрешённее.
Дома жена спросила:
— Ты где был?
— На работе задержался, — ответил Чикатило, и голос его не дрогнул.
Он сел ужинать. Ел борщ, хлеб, смотрел телевизор — передавали «Время», говорили о международном положении, о разрядке напряжённости, о мире во всём мире. Потом он лёг спать и спал крепко, без снов.
Только под утро, когда небо за окном начало светлеть, он вдруг проснулся от странного ощущения. Ему показалось, что кто-то стоит у кровати и смотрит на него. Не человек. Не тень. А само место — чёрный холм за окном, террикон, который всю жизнь тихо дышал под городом.
Чикатило открыл глаза — никого не было. Только тени в углах комнаты, которые шевелились, хотя окно было закрыто. Он лежал и слушал тишину.
И в этой тишине он услышал голос — свой собственный голос, который говорил где-то очень далеко, на самом дне его существа. Голос был тихий, ровный, пустой — как звук вагона, идущего в никуда.
«Это только начало».
Чикатило перевернулся на спину и долго смотрел в потолок. Из-под пола, из-под дома, из-под всего города доносилось то самое тиканье — слабое, ровное, неумолимое. Как сердце. Как часы. Как смена, которая вышла на работу и больше никогда не вернётся.