Асмодей Денница – ЧЁРНАЯ ЛИТУРГИЯ (страница 3)

— Запомню.

— Не забудь, — Элоиза открыла глаза, и в лунном свете они были странно светлыми, почти белыми, как у тех, кто уже одной ногой за Вратами. — Потому что однажды тебе понадобится это. Тебе понадобится тот, кто умеет чувствовать ток между ладонями. И это будет не тот, кого ты ждёшь.

Она поцеловала Вивьен в лоб — в тёплое место между бровями — и отстранилась, и улыбнулась, и во сне Вивьен вдруг поняла, что чердак полон роз, что пахнет не сеном, а розами и пудрой, и что по ту сторону окна стоит не Париж, а что-то другое, огромное и тёмное, и оно дышит.

Она проснулась от собственного крика.

Свеча догорала. Ключ лежал на столе. У окна, облокотившись на подоконник, стоял человек, которого она не звала, — и она не услышала, как он вошёл.

— Ты кричала, — сказал он. Голос был низкий, с лёгкой хрипотцой, и в нём было что-то, от чего у Вивьен на миг оборвалось сердце. — Во сне. Кричала так, словно за тобой гнались.

— Кто вы? — Вивьен не потянулась к кинжалу, но кулаки её сжались под одеялом. — Как вы вошли?

— Дверь была не заперта. А я... я умею входить туда, где меня ждут. — Он повернулся. Света было мало, но его хватило, чтобы разглядеть: высокий, тёмноволосый, с лицом человека, который привык командовать и ненавидит это в себе. Одет был с той небрежной роскошью, что выдаёт дворянина, потратившего состояние на портного и старавшегося об этом забыть.

Он шагнул к столу. Взял ключ. Крутанул его в пальцах.

— Медный ключ с розой. — Он поднял бровь. — От шкатулки, где лежат письма. Такие ключи дают женщинам мужчины, которые не хотят, чтобы их жёны читали чужие письма. Или... — он посмотрел на Вивьен, и во взгляде его мелькнуло что-то тёмное и весёлое, — которые хотят, чтобы их читали именно женщинам.

— Вы пришли прочитать мне лекцию о ключах?

— Я пришёл сказать тебе, что ты опоздала. — Он положил ключ обратно на стол, аккуратно, головкой к свече. — Сегодня утром, на рассвете, нашли ещё одну. Молодую женщину, в подвале дома на улице Нёв-Сен-Медар. Та же метка. Тот же способ. Она была не из твоего ордена — она была просто девушкой, которую взяли с улицы, чтобы... — Он замолчал, и на миг лицо его стало жёстким. — Пусть будет: чтобы использовать.

Вивьен встала. Внутри у неё всё похолодело и одновременно загорелось.

— Откуда вы знаете про метку?

— Я — человек, который знает больше, чем должен, — ответил он. — Меня зовут Адемар де Сюлли. Граф. И у меня к тебе предложение, Вивьен.

Он назвал её настоящее имя. То, которое не знал никто в Париже. То, которое она не называла никому, кроме ордена.

— Откуда...

— Позже, — он поднял руку. — Сейчас. Ты идёшь в их круг. Я знаю это. Я знаю, что у тебя в руке ключ, который тебе не принадлежит, я знаю, что ты ищешь убийцу, которого не существует, потому что убийца — не человек. И я знаю, что без проводника ты погибнешь в первую же ночь. — Он выдержал паузу. И улыбнулся — так улыбаются люди, которых уже ничто не может удивить, потому что они видели слишком много чужих надежд, разбитых об их собственную тьму. — Я предлагаю тебе себя.

Ветер за окном снова завыл. Свеча дрогнула, и тень графа на стене качнулась, огромная, как крыло.

Вивьен посмотрела на ключ. Потом на него.

— Вы, — сказала она медленно, — предлагаете себя.

— Да.

— Почему?

Он помолчал. И сказал — просто, как о том, что уже решено и не обсуждается:

— Потому что я тоже был там. Потому что я знаю, что они там делают. Потому что однажды я открыл дверь, которую не должен был открывать, и теперь нослю в себе то, что изменило меня навсегда. Я хочу, чтобы это закончилось. И я думаю, что ты — единственный человек, который может это закончить.

— Вы знаете, кто я такая?

— Да.

— И вы не боитесь?

Он посмотрел ей в глаза. Света было мало, но его хватило, чтобы увидеть: глаза у него были тёплые, карие, с золотой крапинкой — и в них не было страха. В них была усталость. Такая усталость, какую не лечат сном.

— Боюсь, — сказал он. — Но страх — плохой советчик. Лучше бояться и идти, чем не бояться и не знать.

Он шагнул к двери. Остановился.

— Завтра, в полночь, бал-маскарад у герцога де Рокфора. Ты придёшь туда в маске. Я буду там. Мы встретимся, как чужие, и ты испытаешь меня — как я испытаю тебя. А потом, если мы оба ещё будем живы, — мы поговорим о том, что лежит в этой шкатулке, — он кивнул на ключ, — и о том, что лежит под Парижем.

— А если я не приду?

Он улыбнулся. Улыбка у него была странная — тёплая и в то же время чужая, как солнце в чужой стране.

— Придёшь. Ты придёшь, потому что тебе это не даст покоя. Ты — человек, который не сможет оставить вопрос без ответа. Это твоя сила, Вивьен. И это твоя погибель.

Он вышел. Дверь закрылась. И в комнате снова остались только свеча, ключ, ветер за окном — и женщина, которая стояла посреди ночи, сжимая в ладони медный ключ с розой, и не знала, сделала ли она шаг к разгадке или к бездне.

Прошло семь дней. Семь дней поисков, семи дней архивов, семи дней, в течение которых Вивьен училась быть Изабо так, как не училась ничему в жизни. Она изменила походку — стала мягче, мельче, как у женщин, привыкших уступать дорогу мужчинам. Она изменила голос — на полтона выше, с той лёгкой задорной хрипотцой, что сводит с ума дворян. Она изменила смех — научилась смеяться так, чтобы в смехе были обещания, которые не даются словами. Она выучила имена всех фавориток, всех хозяек салонов, всех тех, кто принимал в своих домах маски, оргии и тех, кто приходит после оргий, когда гасят свечи.

Из архивов она вынесла три вещи.

Первая: дело о ядах, 1679–1682. Список из ста девятнадцати имён, осуждённых Камерой пылающей. Среди них — отравительницы, колдуньи, аббаты-расстриги, монахи-беглецы, женщины, продававшие яды влюблённым мужьям и мужьям, которые хотели освободить место для новых жён. Суд сжёг тридцать шесть человек. Остальных разослали по монастырям, где они умирали медленно и тихо. Но не все. Не все. В списке было тридцать шесть имён казнённых — и было ещё одно, вычеркнутое. Зачёркнутое так старательно, что Вивьен понадобился час, чтобы разобрать буквы под чернилами.

«Мари-Катрин Дезайе». Вдова.

Вдова не сгорела. Вдова была куплена.

Вторая вещь: договор. Старый, на латыни, датированный 1610 годом, — договор между орденом Хранителей и семьёй де Кормье. По этому договору семья де Кормье снабжала орден тем, что в договоре называлось «вратами в плоти» — женщинами, которые должны были удерживать Врата своей волей и своей кровью. Внизу стояли две подписи: хранителя — и её матери, Мари-Анны де Кормье, первой Хранительницы Западных Врат, ушедшей за Врата в тот же год, когда был подписан договор.

Вивьен долго смотрела на эту подпись. Мать она не помнила. Мать умерла, когда Вивьен было три года, — так говорили в Доме. Мать ушла за Врата добровольно, так говорили в Доме. Мать была святой, так говорили в Доме.

Но в договоре было написано другое. В договоре было написано, что ушедшая за Врата не вернётся никогда, и что Врата будут держаться на ней вечно, и что вместо неё в мир придёт преемница, и что преемница должна быть той же крови.

Внизу договора, ниже подписей, чужой рукой, было приписано:

«Если печать преемницы будет слабее печати предшественницы — Врата раскроются сами. Тогда придёт время тех, кто служит по ту сторону. Они уже ждут.»

От этой приписки у Вивьен долго стучало сердце. Ибо почерк был не её матери. Он принадлежал человеку, привыкшему писать правду так, чтобы её не могли прочесть сразу, — и почерк этот она уже видела. В дневнике Элоизы. В том дневнике, который она нашла среди вещей сестры и который начинался словами:

«Тому, кто это найдёт. Если ты читаешь эти строки — значит, меня уже нет. Не ищи моих убийц. И их убийц. Ищи Врата. Врата — они, а не я. Я была лишь ключом.»

Третья вещь, которую Вивьен вынесла из архивов, была маленькая карта Парижа, на которой чьей-то рукой были нарисованы круги: три круга, вложенные друг в друга, с центром в одном и том же месте. В месте, где стояло здание, не указанное ни на одной карте.

В подвале на улице Нёв-Сен-Медар.

Так что к концу седьмого дня Вивьен де Кормье знала, что идёт не на бал. Она идёт на войну. И что оружие её — не кинжал, а лицо, которому она научила слишком много улыбок.

В ночь бала она стояла перед зеркалом в комнате Изабо Дюплесси, и зеркало отражало ей женщину, которой она вчера ещё не была.

Платье было из чёрного бархата, с глубоким вырезом, спускавшимся почти до пояса, — платье, сшитое так, чтобы быть не одеждой, а обещанием. Волосы были убраны в высокую причёску, из которой падали две чёрные пряди — то, что в Версале называли «царственные слёзы». Шею обвивала нитка жемчуга, купленная за полдень у ювелира, который слишком хорошо знал, что женщина, покупающая жемчуг без мужчины, платит не за бусы — за право перестать быть собой.

Вивьен посмотрела на себя в зеркало — на ту, что стояла по ту сторону стекла, — и та улыбнулась ей.

— Ты готова? — спросила Вивьен.

— Готова, — ответила Изабо.

Они скрепили договор до того, как выйти в ночь.

Бал у герцога де Рокфора шумел в особняке, который герцогский род выстроил на крови и деньгах, слишком старых, чтобы о них помнить, — в особняке, где между мрамором парадной лестницы прятались тёмные пятна, выведенные за двести лет и выступившие снова, как выступает плесень на сырой стене.