Асмодей Денница – ЧЁРНАЯ ЛИТУРГИЯ (страница 2)

— Я пойду за тобой, — сказала она. — И я приду с ответами.

Дом Западных Врат стоял в предместье Сен-Жермен, в тупике, которого не было ни на одной карте Парижа и не будет ещё двести лет. Снаружи это был ветхий особняк с облупленным гербом над воротами — гербом, на котором какой-то древний каменотёс выбил пять кругов и точку, приняв их за семейный орнамент. Внутри особняк был куда больше, чем снаружи. Так всегда бывает у тех, кто охраняет границы между мирами: пространство в таких местах ведёт себя смирно и подчиняется хозяевам. По крайней мере, пока хозяева помнят, кто они.

Вивьен вошла через кухонную дверь, как входила всегда, — Хранители не любили парадных ходов, парадные ходы любят вопросы. Кухня была пуста, на столе остывал огарок свечи, и под потолком в три ряда висели связки сушёных трав: полынь от духов, зверобой от призраков, тысячелистник от лжи. Вивьен прошла сквозь запахи, как сквозь воду, и спустилась в архив.

Архив Дома занимал три подземных этажа, и на каждом из трёх хранение было устроено по-своему: на первом — книги, на втором — свитки, на третьем — память. Третьего этажа она сейчас избегала. Ей нужно было другое. Ей нужен был слепой.

Гарен, хранитель архивов, сидел в своей келье за столом, заваленным бумагой, и читал — читал руками, проведя сухими пальцами по строке, как по гребню волны. Он был стар так, что возраст его переставал быть числом и становился породой дерева; седые волосы падали на плечи, глаза были закрыты навсегда — их выжгли сорок лет назад тем же способом, каким теперь выжигали метки. Услышав шаги, он поднял голову.

— Вивьен. — Он не спрашивал. Он знал. — Ты пришла одна.

— Да.

— А я думал, ты придёшь с ней.

Вивьен опустилась на скамью напротив. Горло сжалось, но она не позволила голосу дрогнуть.

— Я пришла с этим.

Она положила ключ на стол. Гарен не притронулся к нему. Он провёл пальцами по воздуху над ключом, как над строкой книги, и лицо его сделалось неподвижным.

— Медь, — сказал он. — Чужая. Долго лежала в женских руках. В руках, которые пахли розами. И... — Он замолчал. Пальцы его дрогнули. — И железо. Она касалась железа. Холодного железа. Давно.

— Это ключ от шкатулки маркизы де Монтеспан, — сказала Вивьен.

Гарен не удивился. Слепые архивариусы не удивляются ничему — они всё уже прочитали.

— Значит, Элоиза дошла до неё, — проговорил он. — Я думал, она дойдёт. Я боялся, что дойдёт.

— Ты знал, чем она занимается?

Он долго молчал. В углу, в клетке, кто-то — Вивьен не видела кто — скрипел пером по бумаге, и скрип этот был единственный звук в комнате, кроме их дыхания.

— Я знал, что она охотится, — сказал Гарен. — Я не знал, насколько глубоко она зашла. Она приходила ко мне, спрашивала о деле о ядах. О том, что называли «делом» и «позором королевства» и хоронили по всей Европе, как хоронили тела отравителей — втихую, ночью, без отпевания. Она хотела знать, где правда, а где вымысел.

— И ты ей сказал?

— Я сказал ей то, что есть. Тридцать лет назад, в 1672-м, нашли первый сосуд с ядом. Через год — ещё один. Потом нашли Камеру, — он выговорил слово по-латыни, — Chambre ardente, Комнату пылающую, суд, который король учредил, чтобы расследовать отравления. И в этой Камере, среди обвинённых, среди отравительниц и колдуний, судьи нашли нити, которые вели не вниз, в подвалы, а вверх — к самым верхам. К тем, кто носил короны и прав был на них не больше, чем нищий.

Вивьен слушала, не перебивая. Ветер за окнами кельи выл всё громче, и казалось, что он тоже слушает.

— Суд сожгли, — продолжал Гарен. — Протоколы засекретили. Свидетелей заставили замолчать навсегда — кто по доброй воле, кто по доброй воле с приставленным к виску пистолетом. Дело закрыли в 1682-м, когда король устал бояться. Но правда осталась. Она всегда остаётся. У неё дурная привычка — не сгорать.

— И Элоиза нашла её?

Гарен поднял незрячие глаза к потолку, где между балками гуляла та же дрожь, что и под крышкой склепа.

— Элоиза нашла больше, чем правду, Вивьен. Она нашла то, что прятали под правдой. Ты знаешь, что такое «сады Отравы»? Так двадцать лет назад называли не дом, а круг людей, которые продавали яды и проклятия знати. Во главе этого круга стояла женщина, которую называли Вдовой. Её судили, её сожгли — так сказано в протоколах. Но у меня, — он медленно провёл рукой по груди, где под рубахой билась старая бумага, — у меня есть запись, что Вдова не умерла на костре. Запись о том, что она выжила.

Вивьен наклонилась вперёд:

— И что с ней стало?

— Её купили. Её не казнили — её купили, — повторил Гарен. — Кто-то очень богатый и очень высокий заплатил, чтобы её не было в списке казнённых. Чтобы она исчезла тихо и унесла свои тайны в никуда. Но тайны не уносят в никуда. Их прячут. А прятать их умеют только те, кто умеет ждать. Я думаю, Вивьен, что Вдова жива и теперь. И я думаю, что именно её нашла Элоиза.

Тишина в келье стала плотной, как воск. Вивьен сжала ключ в ладони.

— Гарен. Ключ от шкатулки Монтеспан. Зачем он Элоизе?

Слепой покачал головой медленно, из стороны в сторону, как маятник старых часов.

— Не знаю. Но я знаю другое. Метку на её руке — ту, что кто-то выжёг, — я поставил не я. В ордене осталось трое, кто умеет ставить живые метки: я, твоя мать — да покоится она с миром, но она ушла за Врата в 1610-м, — и... — Он запнулся. Пальцы его легли на край стола и задрожали, как струны, которых коснулась чужая рука. — И мой ученик. Тот, кого я выучил. Тот, кого мы потеряли.

— Твой ученик?

— Его зовут... — Гарен сглотнул. — Мы не произносим его имени в Доме. Он нарушил клятву двадцать лет назад. Он повернулся к Вратам спиной, а к миру — лицом, и ушёл туда, где продают то, что продавать нельзя. Мы считали его мёртвым. Возможно, мы ошибались.

Вивьен встала. В груди у неё билось что-то тяжёлое и горячее, как уголёк в золе.

— Тогда я найду его, — сказала она.

— Нет, — Гарен тоже встал, и впервые за вечер его голос был твёрдым, как кость. — Ты не пойдёшь за ним. Ты бы погибла. Ты молодая, Вивьен, ты ещё не знаешь, как выглядит тьма, которая притворяется светом. Ты думаешь, что оргии знати — это грех? Это не грех. Это занавес. За ними то, что страшнее греха, — за ними то, что страшнее смерти. И туда не ходят с кинжалом. Туда ходят с ложью, хорошо притворяющейся правдой.

— Хорошо, — сказала Вивьен. — Я пойду с ложью.

— Ты не понимаешь...

— Я понимаю, — перебила она. Голос её был тихим, но в нём звенело то, от чего слепой старик на миг отступил на шаг. — Я понимаю, что Элоиза умерла, потому что узнала то, что должна была узнать я. Я понимаю, что это не случайность и не месть — это предупреждение. И я понимаю, что, если я не пойду туда, никто не пойдёт. Орден будет хранить Врата и делать вид, что мир за ними не наступает. А мир наступает. Я чувствую его. Он уже в Париже, он в Версале, он в этой комнате, он под полом, он течёт по стенам, как вода. — Она остановилась. Выдохнула. — И потому я пойду. Я пойду в их круг. Я буду той, кого они захотят видеть. Я буду Изабо Дюплесси, куртизанкой, которая любит слишком сильно и помнит слишком мало. Они будут резать меня взглядами, а я буду собирать их имена, как собирают монеты. Я соберу их всех. И тогда... тогда мы посмотрим, кто из нас умрёт первым.

Гарен молчал очень долго. Ветер за окном стих — стих так внезапно, что тишина стала глубже, чем прежде, и в этой тишине было слышно, как гудит кровь в ушах.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Но ты пойдёшь не одна. Ты пойдёшь с тем, что я тебе дам: с именем, с адресом и с одной вещью, которую ты должна будешь отдать — или сломать свою судьбу навсегда. — Он потянулся куда-то под стол и вынул ларец тёмного дерева, окованный серебром. Открыл. Внутри, на подушке из вытертого бархата, лежало нечто, отчего у Вивьен защипало в носу.

Это была маска. Венецианская, с длинным носом, из чёрной кожи, внутри — серебряная, и на серебре, у висков, по кругу был выгравирован орнамент: пять концентрических кругов с точкой в центре.

— Это маска Вратаря, — сказал Гарен. — Её носили трое за триста лет. Тот, кто надевает её, видит то, что скрыто. И тот, кто надевает её, делает себя видимым для того, кто ходит во тьме. Она спасёт тебя или сожрёт — зависит от того, кто ты есть.

Вивьен взяла маску. Кожа была холодной, как ключ, но под холодом...

Опять это дыхание.

— Я заплачу любую цену, — сказала она.

— Эту цену нельзя заплатить, — ответил Гарен. — Эту цену можно только отдать.

Ночью ей снился сон. Элоиза — живая, какая она была весной, перед тем как всё началось, — лежала на чердаке Дома, на стоге сена, в лунном свете, и смеялась. У неё был удивительный смех: низкий, тёплый, с хрипотцой, как у человека, который знает слишком много и всё ещё находит мир забавным.

— Ты опять не спишь, — сказала Элоиза, не открывая глаз. — Смотришь на луну и придумываешь, как спасти мир.

— Я не придумываю.

— Придумываешь. Ты всегда придумываешь. Дай мне руку.

Вивьен дала. Элоиза взяла её ладонь и приложила к своей — ладонь к ладони, пальцы в пальцы, как учат в ордене, когда передают силу.

— Чувствуешь? — спросила она.

— Что?

— Ток. Между ладонями. Это не магия, это жизнь. Это то, что ты есть. Настоящая. Не метка, не имя, не клятва. Ты. И пока ты чувствуешь это — никто не может тебя забрать. Запомни это, маленькая.