Асмодей Денница – ЧЁРНАЯ ЛИТУРГИЯ (страница 4)
Вивьен вошла в зал, когда музыка играла менуэт, и на миг ей показалось, что она попала в брюхо кита: огромное, тёплое, позолоченное брюхо, где сотни людей кружились в танце, сверкая бриллиантами, как чешуя. Маски были повсюду — чёрные домино, шёлковые бауты, карнавальные маски с длинными носами, звериные морды, пастушеские и королевские личины. Здесь никто не был никем. Здесь каждый был тем, кем хотел быть, и каждый знал, что сосед — тоже не тот, за кого себя выдаёт.
Это было место, где лгали так искусно, что ложь становилась профессией.
Вивьен взяла бокал с подноса, прошла сквозь толпу, улыбаясь направо и налево, и по тому, как на неё смотрели, поняла, что платье сработало. На неё смотрели. Мужчины — с тем особым вниманием, которое она училась расшифровывать: сначала взгляд, потом два, потом поворот головы, потом шаг навстречу. Женщины — с той особой ревностью, за которой стоит не ненависть, а уважение к опасной сопернице.
Она прошла весь зал. Она поговорила с тремя герцогами, двумя маркизами и одним кардиналом ей не задавали вопросов, и она не задавала вопросов им. Она слушала. Она запоминала. Она собирала данные так, как учили в ордене: незаметно, как пыль, как запах, как шёпот за спиной.
— Прелестная маска, — сказал кто-то рядом. Голос был низкий, с лёгкой хрипотцой. — Позволит ли она мне узнать, кто скрывается за ней?
Вивьен обернулась.
Он стоял в двух шагах, в чёрном домино, с маской на пол-лица, и только глаза были видны: тёплые, карие, с золотой крапинкой. Тот самый граф. Адемар де Сюлли.
— А вы, сударь, — сказала Вивьен, — позволите ли мне узнать, что скрыто за вашей?
— Это дурной обмен, — улыбнулся он. — За одной маской — лицо. За другой — правда. Я же не прошу вас снимать маску. Я прошу вас посмотреть на меня так, как смотрят на человека, которому нечего скрывать.
Он взял её руку и поднёс к губам. Губы были тёплые. Коснулись кожи — легко, на мгновение, как касаются пламени, проверяя, не обожжёт ли.
— Вы придёте со мной в малую столовую? — спросил он, не отпуская руки. — Там двенадцать человек. Там говорят правду. Там, — он наклонился ниже, и голос его стал тише, — там служат не Богу.
Вивьен почувствовала, как сердце ударило в груди, быстро и сильно, как молот по наковальне. Это был приглашение. Это была та дверь, к которой она шла семь дней. И за этой дверью, она знала, — то, что убило Элоизу.
— Я боюсь ваших правдивых людей, сударь, — сказала она, глядя ему в глаза.
— Боитесь? — Он улыбнулся. — И всё же пойдёте?
— И всё же пойду. — Она высвободила руку мягко, но решительно. — Потому что я тоже устала от масок. И потому что у меня есть вопрос, на который я хочу ответ.
Он смотрел на неё долго, изучающе, и в глубине его глаз что-то шевельнулось — тёмное, старое, тяжёлое, как пласт породы под землёй.
— Вам не понравится ответ, — сказал он.
— Мне никогда не нравились лёгкие ответы.
Он подал ей руку. И, когда они пошли через зал, сквозь музыку, сквозь смех, сквозь бриллиантовый шум, — в этот самый миг, среди танцующих и смеющихся, Вивьен заметила то, от чего у неё остановилось дыхание.
Из рукава графа, когда он повёл рукой, приглашая слугу, — из-под чёрного бархата его сюртука — выскользнуло что-то маленькое, блестящее, с тонкой серебряной цепочкой.
Медальон.
Он упал на паркет, звякнул, покатился, и, прежде чем граф успел наклониться, Вивьен увидела: медальон был открыт, и в нём, под стеклом, лежал локон волос — светло-русых, почти белых, таких, какие бывают только у одного человека на свете.
Волосы Элоизы.
— Позвольте, — сказала она, и голос её не дрогнул, хотя внутри всё кричало. Она подняла медальон, подержала его в ладони, чувствуя, как холод золота пробирает до кости. — Вы носите прядь волос. Это память о женщине?
Граф взял медальон из её рук. Секунду он молчал. Потом улыбнулся — и в улыбке его было что-то такое, от чего у Вивьен заледенело под платьем.
— Это не память, — сказал он тихо. — Это — расписка. Я ещё не закончил с тем, что начал. И я рад, — он щёлкнул медальоном, закрывая его, — что вы пришли. Очень рад.
Он подал ей руку.
И Вивьен, сжимая в ладони ключ, вспоминая выжженную метку, дневник сестры и лицо слепого архивариуса, — шагнула за ним в малую столовую, где горели свечи, где пахло розами и пудрой, и где в воздухе, под запахами, плыло что-то другое.
Что-то, что уже ждало её.
— Туда? — спросила она, когда он отворил дверь.
— Туда, — ответил он.
И она вошла. И дверь за ней закрылась.
Северный ветер всё ещё выл над городом, и в подвале дома на улице Нёв-Сен-Медар, среди свечей, зажжённых непонятно кем, стояла раскрытая шкатулка, обитая алым бархатом. На дне её лежал медный ключ с головкой в виде розы, и он был тёплым, как живая ладонь.
А в тридцати милях отсюда, в особняке герцога де Рокфора, за закрытой дверью малой столовой, женщина по имени Вивьен де Кормье поднимала взгляд на человека по имени Адемар де Сюлли, и между ними, на столе, среди свечей, стоял ларец тёмного дерева, окованный серебром.
Внутри ларца, на подушке из вытертого бархата, лежала маска Вратаря.
И маска эта была тёплая.
Как живая.
ГЛАВА 1. Маскаиз кожи
Малая столовая герцога де Рокфора помещалась в подвале особняка, и спуск к ней был устроен так, чтобы об этом никто не догадывался: за шпалерой, изображавшей охоту, начинался узкий коридор, который вёл вниз, под кухню, под винные погреба, под самый дом, туда, где уже не было ни окон, ни голосов сверху — только стены толщиной в два человеческих роста и воздух, тяжёлый от свечей.
Вивьен шла следом за графом по этому коридору, и каждый шаг отдавался в ней, как удар в пустоту. Она считала ступени. Тридцать две. На тридцать второй запах изменился: мёд, воск, остывшая кровь — тонкая смесь, от которой у человека без опыта свело бы скулы, а у Вивьен только сузились зрачки, как у зверя, почуявшего след.
— Вы чувствуете? — не оборачиваясь, спросил Сюлли.
— Воск. Мёд. — Она помедлила. — И ещё что-то. Что-то сладкое, но не из сладостей.
— Вы наблюдательны. — Он толкнул дверь, окованную железом. — Это хорошо. Наблюдательность здесь — первое, что вас спасёт.
Он не торопился открывать. Он стоял перед дверью, лицом к ней, и в полумраке коридора, в свете единственной свечи, его лицо было тем, чем оно было на самом деле, — не маской, а картой, по которой можно читать двадцать лет чужих дорог.
— Изабо. — Он произнёс её ложное имя так, как произносят слова, которые проверяют на вес. — Ты боишься?
— Я же сказала: я не боюсь.
— Боишься, — перебил он. — И это правильно. Знаешь, чему я научился за годы среди них? Бояться надо не тех, кто поднимает нож. Нож видно. Бояться надо тех, кто улыбается и гладит по руке — а режет потом, когда ты уже поверила, что вы вместе.
Он поднял руку и коснулся её щеки — кончиками пальцев, легко, как касаются того, что могут разбудить. Она не отстранилась. Она не знала, почему не отстранилась: потому ли, что ей было нужно, чтобы он верил ей, или потому, что под кожей, там, где не достаёт ни один нож, что-то отозвалось на это прикосновение — по-настоящему, не по роли.
— И всё же я иду, — сказала она. — Потому что вопросы, на которые я ищу ответы, лежат за этой дверью. А страх — плохой повод не входить.
Сюлли смотрел на неё долго. Потом медленно опустил руку.
— Тогда идём. — Он взялся за ручку. — И держи руки на столе. Здесь это лучший доспех.
Дверь отворилась, и Вивьен вошла в комнату, где двенадцать человек ждали её.
Первое, что она поняла, — что эротики здесь нет. В этом помещении, где пахло воском и мёдом, не было ни одной обнажённой женщины, ни одного развратного жеста. Это был зал для совета: длинный дубовый стол, свечи в тяжёлых серебряных канделябрах, двенадцать кресел, двенадцать масок на лицах. Мужчины и женщины, знать, судя по камзолам и платьям, — но знать, снявшая свои лица вместе с масками и теперь носившая другие, невидимые, те, что нельзя снять.
Вивьен заставила себя смотреть медленно. Запоминать. Она прошла к отведённому ей месту, когда граф подвёл её, и села, чувствуя на себе двенадцать взглядов — одни любопытные, другие изучающие, третьи пустые, как у тех, кто давно смотрит сквозь людей.
— Господа, — сказал Сюлли, садясь во главе стола. Голос его был спокоен, как у человека, который привык, что его слушают. — Я привёл гостью. Её зовут Изабо Дюплесси. Она вдова и у неё нет никого, кто мог бы за неё вступиться. Я думаю, она подходит нам.
Вивьен не стала дожидаться, пока за неё решат. Она подняла голову и посмотрела на двенадцать масок.
— Граф слишком добр, — сказала она, и голос её прозвучал в тишине, ясный, как стекло. — Я не вдова. Я была замужем три года, и муж мой умер при обстоятельствах, о которых я предпочитаю не говорить. У меня нет ни родовых связей, ни покровителей, ни страха. У меня есть только то, что вы видите, и то, что я умею. Этого достаточно, чтобы я сидела среди вас.
В комнате стало тихо. Кто-то из мужчин усмехнулся негромко, с уважением. Кто-то — женщина в маске с золотыми разводами — наклонила голову, как склоняют голову уважающие друг друга звери.