Асмодей Денница – ЧЁРНАЯ ЛИТУРГИЯ (страница 5)

— Она говорит, как человек, который дорого себя ценит, — произнесла женщина. Голос у неё был низкий, с бархатными нотами, и в нём звенело что-то знакомое, что Вивьен пока не могла определить. — Это опасно.

— Это полезно, — ответила Вивьен. — Те, кто не ценит себя, не ценят и других.

— А вы цените других?

— Я умею их слушать. — Вивьен перевела взгляд на женщину и удержала его, не отводя. — А слушать умеют немногие. В этом салоне, я думаю, — двое: вы и я.

Женщина рассмеялась — коротко, с той особой интонацией, какой смеются люди, давно не смеявшиеся по-настоящему. И в этом смехе Вивьен вдруг услышала то, что искала: лёгкую, едва заметную хрипотцу. Хрипотцу человека, который слишком часто шептал проклятия и заклинания в темноте.

«Вдова», — подумала она. И сама не поняла, откуда пришло это слово. Но оно село в сознании, как садится на палец обручальное кольцо, — плотно и навсегда.

Ужин был долгий, вино — тёмное, густое, как кровь, и за этим ужином, среди звона бокалов и серебра, Вивьен впервые увидела, как выглядит власть, когда она снимает маску приличий.

Она сидела между Сюлли и женщиной с золотыми разводами, и от неё не укрывались те движения, которые не предназначались для чужих глаз: как рука мужчины с выдубленным лицом ложилась под столом на колено женщины с широко расставленными глазами; как женщина с жемчугом наклонялась к павлиньей маске, и губы её шевелились у самого уха, так близко, что их дыхания смешивались; как аббат, молчаливый, в тёмной сутане, обводил взглядом стол — не блуждающим взглядом священника, а спокойным, изучающим взглядом хозяина, пересчитывающего стадо.

Вивьен пила мало, слушала много и запоминала всё. Она знала: то, что происходит за этим столом, — не грех и не разврат. Это валюта. Деньги, земли, титулы и браки здесь меняли не на золото, а на знание — кто кому должен, кто кого боится, кто кого держит. И в этой валюте не было ничего мельче слова «навсегда».

— Ты не ешь, — заметил Сюлли, не поворачивая головы.

— Я ем, — ответила она. — Я просто не тороплюсь. Вдова, у которой умер муж, научилась не торопиться за столом: спешка — это слабость, а слабость здесь не прощают.

— Ты быстро учишься. — Он поднял бокал и посмотрел на неё поверх тёмного вина. — Это хорошо. Быстрых здесь уважают. И быстро съедают.

Ужин длился три часа. За эти три часа Вивьен молча вела расследование, которое привело её сюда, — и делала это так, как учили в Доме: не задавая вопросов, но слушая, не глядя, но видя.

Она узнала, что двенадцать масок — это не двенадцать человек, а пять семей: Рокфоры, Эгревиль, де Ла Рок, Монлюк и… Сюлли. Она узнала, что каждая семья владеет частью того, что называется «кругом», — и что круг делится на внешний, который занимается оргиями, деньгами и соблазном, и внутренний, о котором не говорят вовсе. Она узнала, что сегодня вечером на столе будет не только ужин. На столе, после того как подадут второе, будет принято решение, и решение это касалось девушки.

Вивьен услышала это в обрывке разговора за её спиной — две женщины, маска с жемчугом и маска с павлиньим пером, шептались о ней, о девушке, и слово было одно: «принесут».

— Принесут сегодня? — спросила жемчужная маска.

— К полуночи, — ответила павлинья. — Говорят, из Нанта. Чистая. Ей тринадцать.

— Чистая, — повторила жемчужная, и в голосе её, под улыбкой, Вивьен услышала то, от чего у неё внутри всё сжалось: жадность. Не голод — жадность. Жадность человека, который давно перестал чувствовать разницу между вкусом вина и вкусом чужой крови. — Чистая хорошо. Чистая лучше. Чистая пахнет грозой.

— Тише, — сказала павлинья. — Здесь не для ушей.

— А для меня эти стены — всё равно что бумага. — Жемчужная усмехнулась. — Я и слышу, и вижу сквозь них. Не забывай, кто я в этом доме.

Вивьен не шевельнулась. Она продолжала есть, и в горле у неё кусок стал деревянным, но она проглотила его, не показывая, что слышала. Внутри, под корсетом, под бархатом, под кожей, — там, где не достал бы ни один гвоздь, — она почувствовала, как что-то выпрямилось, поднялось на дыбы и встало на страже, как старый волкодав, услышавший волчий вой.

«Тринадцать лет. Чистая. Принесут к полуночи.»

Она ничего не покажет. Она сделает вид, что пьёт вино. Она улыбнётся. А потом она найдёт способ оказаться там, куда принесут эту девочку.

В полночь ровно по залу прошёл шёпот, и двери в дальнем конце комнаты отворились.

Слуги внесли не девушку.

Они внесли два тела.

Первое было женщиной — молодой, лет двадцати, в разорванном платье из грубого холста, с чёрной повязкой на глазах. Она была бледна до синевы, но жива — жива, потому что руки её были связаны перед собой и кто-то держал её за локти, поддерживая.

Второе тело было мужчиной — и оно не нуждалось ни в повязке, ни в поддержке, потому что было мертво.

Вивьен узнала его по камзолу. Чёрный бархат с серебряной оторочкой, тот самый, в котором граф Адемар де Сюлли был на балу каких-то три часа назад.

Двойник.

В зале стало тихо так, что было слышно, как потрескивают свечи. Двенадцать масок обернулись, и на всех лицах, под всеми масками, проступило одно и то же выражение: не ужас, не гнев, а интерес — холодный, звериный интерес охотников, увидевших редкую дичь.

— Принесли, — сказала женщина с золотыми разводами, та, кого Вивьен мысленно называла Вдовой. — Вовремя. К полуночи, как обещали.

Вивьен смотрела на мёртвого двойника и не могла оторваться. У него было лицо Сюлли — то же самое, тёплое, с лёгкой небрежностью, — и вместе с тем другое: в нём не было той золотой крапинки в глазах, что она успела разглядеть на балу; глаза были закрыты, и потому сравнение не докончилось. Но главное было не в лице. Главное было на груди.

На груди мёртвого, поверх камзола, лежала рука — нет, не рука, отпечаток руки: метка, выжженная прямо на ткани, сквозь бархат, так, что ворс оплавился и спекся. Пять кругов. Точка в центре.

Знак ордена.

Тот же знак, что был на ладони Элоизы.

У Вивьен перехватило дыхание, но она не позволила себе ни звука. Она сидела среди двенадцати масок, и лицо её было спокойно, как лицо статуи, и только два кулака под столом сжались так, что ногти впились в ладони.

Она дала себе пять секунд. Пять ударов сердца, чтобы справиться со всем, что поднялось в ней: с ужасом, с яростью, с той ледяной ясностью, которая приходит к охотнику в минуту, когда он понимает, что дичь — не то, чем казалась. Потом она медленно, по-женски, поправила складку платья, взяла бокал, сделала глоток — вино было тёплое, густое, с привкусом железа — и посмотрела на Вдову спокойно, прямо, ожидающе.

— Где наш граф? — спросила Вдова. Она не смотрела на тело. Она смотрела на Вивьен.

— Он остался наверху, — ответила Вивьен. Голос её был ровным, как струна. — Он привёл меня сюда и сказал, что у него дела. Два часа назад.

— Два часа назад он был здесь, — сказала Вдова. — Два часа назад он сидел за этим столом и разливал вино. И если вы говорите правду — то вы единственный человек, который видел его после этого.

Тишина стала вакуумом. Вивьен почувствовала, как двенадцать взглядов вонзились в неё, как двенадцать игл, — и в этой тишине она поняла, что решила правильно и что обмана не было: женщина с золотыми разводами не просто знала Сюлли. Она знала, что Сюлли вёл её сюда, и она проверяла — проверяла, за ним ли она пойдёт.

— Я говорю правду, — сказала Вивьен. — Но я вижу, что правда здесь течёт, как вода: сквозь пальцы. Вы спрашиваете, где граф, а сами держите на столе его труп. Вы не ищете его — вы проверяете меня. Хотите знать, потянусь ли я к кинжалу, увидев своих.

— И потянетесь?

— Я уже, — Вивьен медленно разжала кулаки и положила открытые ладони на стол, — показала вам всё, что вам нужно было увидеть. Я не дрогнула. Я не закричала. Я не убежала. Какую ещё проверку вы хотите?

Вдова долго смотрела на неё. Потом откинулась на спинку кресла, и в голосе её появилась та бархатная нота, от которой волосы шевелились на затылке.

— Хорошо, — сказала она. — Вы прошли первую. Теперь слушайте. То, что вы видели на балу и здесь, — это две стороны одной вещи. Сюлли — наш. Сюлли — ключ к тому месту, куда мы идём. А то, что лежит на столе, — это его тень. Его отражение. Его вторая кожа. Мы носим маски, Изабо, — и мы носим не только те, что куплены у венецианцев. Некоторые маски сшиты из кожи. Из кожи тех, кто нам мешает.

Она встала. Подошла к столу. Провела пальцем по оплавленной метке на груди мёртвого.

Вивьен смотрела, как её палец касается оплавившегося бархата, и в голове её, одна за другой, как пули, звенели мысли: метка нанесена не поверх камзола, не поверх ткани — она прошла сквозь неё, как проходят сквозь бумагу, оставляя ворс спекшимся, а тело под ним — обугленным. Для такой метки нужно не железо, не огонь, не руки. Нужно то, что старше огня. И тот, кто нанёс её, знал, что делает: он не просто отмечал тело — он закрывал его, как закрывают дверь — навсегда, чтобы изнутри не вернулось ничего.

— Это послание, — сказала Вдова. — Другу, которого у нас нет, и врагу, которого мы не видели. Кто-то знает наш круг изнутри. Кто-то выжёг на нашем человеке знак, которого мы не носим. И этот кто-то хочет, чтобы мы знали: он умеет находить нас, где бы мы ни были.