Аслан Юсубов – Цена последнего вздоха. Исповедь в стеклянных гробах (страница 2)
Их лица: лицо Сары, его жены, её глаза, полные слез, но и странной, стальной решимости. Она держала за руку их дочь, Лилу, девочку десяти лет. У Лилы были её мамины глаза и смех, похожий на перезвон колокольчиков.
Он видел, как Сара и Лила укладываются в соседние капсулы, как закрываются их купола. Он подписал согласие, он лёг. Шипение усыпляющей газовой смеси, холод, захватывающий тело, темнота.
И вот он здесь.
Он снова посмотрел на дисплей, уже не просто читая предупреждение, а вглядываясь в системные логи, мелким шрифтом бегущие в углу: «СБОЙ ПИТАНИЯ. ДАТЧИК ВНЕШНЕЙ СРЕДЫ: РАДИАЦИОННЫЙ ФОН ПРЕВЫШАЕТ КРИТИЧЕСКИЙ УРОВЕНЬ. КОНЦЕНТРАЦИЯ ТОКСИЧНЫХ АЭРОЗОЛЕЙ: ОПАСНА ДЛЯ ЖИЗНИ. ПРЕЖДЕВРЕМЕННАЯ АКТИВАЦИЯ КРИОКАМЕРЫ G-73 (ДИН Р.) ПРИЧИНА: СБОЙ СЕТИ. ТЕКУЩИЙ ЗАРЯД КАПСУЛЫ: 78%. ПРОГНОЗИРУЕМОЕ ВРЕМЯ ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ: 14 ДНЕЙ, 7 ЧАСОВ (ПРИ СТАБИЛЬНЫХ УСЛОВИЯХ)».
Его взгляд скользнул вниз, к основанию капсулы. Там, в паутине трубопроводов и жгутов проводов, он увидел толстый силовой кабель, ведущий куда-то в темноту, к общим энергоячейкам. Он был частично перебит упавшей балкой, оплётка порвана, сами проводники обнажены и покрыты чёрными подтёками оплавленного металла и пластика. Это был магистральный кабель – «артерия», питавшая весь его ряд. Разрыв означал, что его капсула, как и соседние, работала на изолированном внутреннем аккумуляторе, а не от общей сети. Система, рассчитанная на столетия автономной работы, была ранена – смертельно ранена. Она умерла, не просуществовав и сколько? Он не знал, не мог знать. Дисплей не показывал дату, только цикл пробуждения «1». Значит, они проспали лишь один запланированный цикл мониторинга? Или система сбилась? Он должен был спать вечно или до того дня, когда сирена «всё чисто» разбудит всех выживших, но сирена молчала. Мир за стеклом не был «чистым», он был мёртв.
Что теперь делать?
Мысль повисла в ледяной тишине, тяжёлая и безысходная. Он был совершенно один, абсолютно один в этом рухнувшем царстве пепла, в своём стеклянном гробу. Его семья: Сара и Лила, где они? Их капсулы должны были быть рядом. Он снова вгляделся в полумрак, отчаянно пытаясь разглядеть среди груды металла и обломков знакомые очертания, но там был только хаос. Значит ли это, что они…? Нет, он не мог допустить этой мысли. Отчаяние, холодное и липкое, как смола, стало заполнять его изнутри, вытесняя даже страх – оно парализовало, замораживало волю. В чём был смысл? Стоило ли выживать, чтобы оказаться последним человеком на мёртвой планете? Может, лучше нажать кнопку аварийного открытия и сделать один, единственный глоток этого ядовитого воздуха? Чтобы всё закончилось быстро.
Погрузившись в глубокие, беспросветные мысли, уставившись в багровое небо, он вспоминал тепло Сариных рук, смех Лилы, запах кофе по утрам, дурацкие шутки друзей, простую, такую ценную и такую безвозвратно утраченную нормальность. Он чувствовал, как по его щеке катится слеза – тёплая капля жизни в этом ледяном саркофаге.
И в этот миг, когда тьма почти полностью поглотила его, он услышал.
Сначала это было едва различимо – лёгкий шёпот, похожий на шипение плохого радиоэфира. Он просочился не через стекло, а из встроенного в изголовье капсулы маленького динамика, который должен был транслировать успокаивающую музыку или инструкции.
– Помогите, – прошелестел голос. Он был слабым, полным статики и неизмеримой боли.
Дин замер, снова затаив дыхание. Галлюцинация, слуховой обман? Мозг, отчаявшись в одиночестве, начал порождать призраков.
Но звук повторился громче и чётче: шёпот превратился в стон, в мольбу, в которой слышалась настоящая, живая, невыносимая мука.
– Помогите, кто-нибудь, выйдите на связь…
И затем, внезапно, тишину разорвал оглушительный, пронзительный, полный абсолютного ужаса крик, который врезался в его сознание, будто раскалённый докрасна клинок. Он исходил из того же динамика, выкрикиваемый чужими устами.
– Помогите! Кто-нибудь! Я не хочу умирать! Выпустите меня!
Дин отпрянул к стеклу, вжавшись в него лбом. Его собственный страх мгновенно отступил перед лицом чужой агонии. Он впился глазами в полумрак, ища, откуда этот голос. И тогда его зрение, привыкшее к тусклому свету, начало различать детали: это были не просто груды мусора, это были ряды – десятки, нет, сотни, а может, и тысячи – таких же металлических цилиндров, уходящих в темноту зала, как ряды саркофагов в гигантской гробнице. Они располагались ярусами, образуя округлые стены огромного подземного цилиндра – атриума «Ковчега». Некоторые были раздавлены упавшими плитами, другие вскрыты с дикой силой, третьи, как и его, казались нетронутыми, но их индикаторы горели аварийным красным или, что было хуже, были темны и безжизненны. Они все были связаны – связаны в эту смертоносную нервную сеть, в этот коллективный склеп, который теперь умирал, один за другим.
Он не был один.
И где-то там, в этой каменной могиле, в другом таком же стеклянном гробу, кто-то ещё был жив и так же напуган, так же одинок. И кто-то звал на помощь, кричал в разорванный эфир в надежде, что его услышат.
А на дисплее его капсулы, всего в сантиметрах от его замёрзшего от ужаса лица, по-прежнему назойливо и безразлично мигало: «ВНЕШНЯЯ СРЕДА НЕПРИГОДНА ДЛЯ ЖИЗНИ. НЕ ПОКИДАТЬ КАПСУЛУ. ПРОГНОЗИРУЕМОЕ ВРЕМЯ ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ: 14 ДНЕЙ, 6 ЧАСОВ, 58 МИНУТ».
Теперь эти слова звучали не как предупреждение, а как приговор и как вызов.
Глава 2 ХОР БЕЗДНЫ
Крик, оборвавшийся на полуслове, повис в воздухе, сменившись нарастающим, пронзительным гулом в ушах. Но это был не звон в его собственной голове – это был голос другого, потом ещё один и ещё.
Тишина, давившая несколько минут назад своей абсолютной тяжестью, была разорвана в клочья. Из динамика, встроенного в изголовье, хлынула волна хаоса: сначала это были отдельные, истеричные вопли:
Динамик, рассчитанный на вещание успокаивающих текстов в локальную сеть капсулы, теперь работал как общий канал экстренной связи. Видимо, сбой системы безопасности перевёл все работающие терминалы в режим открытой конференции. Он хрипел и дребезжал, не справляясь с перегрузкой. Голоса звучали искажённо, будто доносясь из-под толщи воды, обрывались на полуслове, тонули в помехах. Кто-то безумно стучал по стеклу изнутри, и этот приглушённый, но яростный стук эхом отзывался в других каналах связи.
Дин инстинктивно отпрянул от стекла, словно эта звуковая буря могла разбить его. Его первоначальный шок сменился леденящим ужасом, он не был один – их были десятки, сотни, и все они заживо погребены в этих металлических гробах, просыпаясь в одном кошмаре.
– Успокойтесь! – прохрипел мужской, зрелый голос, прорезавшись сквозь гам. – Все, успокойтесь! Криками делу не поможешь!
– Молчи! Молчи, ублюдок! – верещал другой, срываясь на фальцет. – Я хочу отсюда выбраться!
– Система! Голосовой интерфейс! Откликнись! – пыталась говорить женщина, её голос дрожал, но в нем слышалась попытка сохранить самообладание.
Дин понял, что слышит других «первых», тех, кто, как и он, очнулся чуть раньше и пытался хоть как-то осмыслить ситуацию. Они были такими же узниками, но их разум уже прошёл стадию первоначальной паники и пытался найти хоть какую-то опору в этом хаосе. Он почувствовал странное, болезненное родство с этими невидимыми людьми – они были его сокамерниками в этом гигантском склепе.
И тогда, сквозь этот адский шум, в его сознании вспыхнула единственная, яростная, всепоглощающая мысль: Сара, Лила.
Его глаза снова прильнули к стеклу, но теперь он смотрел не на разрушенный мир, а вглубь зала, пытаясь проникнуть взглядом сквозь полумрак и груды обломков, чтобы найти их капсулы. Номера? Они должны были быть рядом! Камера 73… Значит, 72 и 74? Или нумерация шла по кругу, по ярусам? Его мозг, ещё заторможенный криосном, лихорадочно работал, выискивая в памяти малейшую деталь того дня. Он вспомнил огромный экран в приёмном зале, где мелькали схемы размещения. Сектора располагались по окружности: A – администрация и учёные; B и C – инженерный и технический; D, E, F – разные категории гражданского персонала; G – бытовой и вспомогательный, и, наконец, L – педиатрический и семейный. Семейные группы из сектора G, имевшие детей, часто размещались в смежном секторе L на том же «радиусе», чтобы быть ближе.
Он отчаянно вслушивался в хор голосов, вылавливая знакомые тембры. Каждый женский крик заставлял его сердце замирать, а каждый детский плач – а их было несколько, и они разрывали душу – заставлял сжиматься всё внутри. Лила, это ты?
– Сара! – вдруг крикнул он сам, его собственный голос прозвучал хрипло и непривычно громко в замкнутом пространстве капсулы. – Сара, ты здесь? Лила! Отзовитесь!