Аслан Юсубов – Цена последнего вздоха. Исповедь в стеклянных гробах (страница 1)
Аслан Юсубов
Цена последнего вздоха. Исповедь в стеклянных гробах
ПРОЛОГ: РАЗРЫВ
За час до того, как небо разверзлось, Дин Рейнольдс поправлял на дочери шапочку.
– Не снимай, на улице ветрено, – сказал он, и Лила скривилась, но послушалась. Её щёки были румяными от прогулки, а в глазах танцевали блики от гирлянд на соседней ёлке – последней в их жизни.
За сорок минут до падения первых боеголовок Сара Рейнольдс проверяла, выключен ли в её школьном кабинете свет. На доске ещё виднелись следы мела: «будущее время». Она провела пальцем по пыльной поверхности и оставила на столе яблоко для забывчивого ученика. «Увидимся завтра», – подумала она, хотя «завтра» больше не принадлежало ни ей, ни ему, никому.
За двадцать минут до конца, оператор в забетонированном бункере на окраине штаба ПВО смотрел на экран, усыпанный десятками ядовито-зелёных, зарождающихся меток. Его рука, привычная и точная, замерла над кнопкой глобального оповещения. Он не подумал о протоколах, представил лицо жены – не фотографию в рамке на столе, а живое, с ямочкой на щеке, когда она смеётся, – и нажал. Сирены завыли над спящими городами. Слишком поздно.
В эту самую секунду «Ноль» произошло несколько вещей одновременно, не зная друг о друге: в кафе на опустевшей окраине бармен, оглушённый воем сирен, всё же протянул клиенту дымящуюся чашку кофе, который расплескался, оставив на столешнице коричневое пятно; в недрах «Ковчега» автоматика, получив сигнал, которого ждали и в который не верили, безэмоционально запустила протокол «Новый рассвет» и глухой гул заполнил подземные залы; на поверхности планеты воздух вспыхнул не от огня, а от чистого, абсолютного света, стирающего тени, цвет и форму. Свет на мгновение стал единственной реальностью, превращая камень в пар, а сталь – в раскалённую жидкость. Это не был взрыв, это было стирание.
Не было грохота для тех, кто был в эпицентре: был лишь ослепительный белый лист, аккуратно накрывающий всё, что они когда-либо знали. Для тех, на краю, – оглушительная тишина, всасывающая звук всего мира, а потом ветер: не поток воздуха, а стена, движущаяся быстрее мысли, сдирающая кожу с городов, вырывающая с корнем память человечества.
Под землёй, в бронированных недрах «Ковчега», Лео, техник с маркировкой WD-1 на грубом сером скафандре, уже не слышал сирен. Он слышал только прерывистое, громкое собственное дыхание в шлеме и тихие, механические щелчки систем, одна за другой подтверждающих герметизацию капсул. Его мир сузился до мерцающего экрана, испещрённого строчками кода и красными значками сбоев. Он больше не думал о войне – думал об алгоритмах, о цепях питания, о критически важной задержке в три секунды при переходе на автономное питание – думал о тысячах людей, ставших на его глазах рядами цифр.
На экране замигал запрос: «ПОДТВЕРДИТЬ ПОЛНЫЙ ЦИКЛ КРИОКОНТУРА. ВСЕ СИСТЕМЫ – НА АВТОНОМ». Это был пункт протокола, который он ненавидел больше всего: автономия означала отсечение от общей сети, жизнь на скудных резервах в случае, если главный узел будет уничтожен, но она же давала шанс – крошечный, призрачный – пережить каскадный отказ систем, если повреждение будет локальным. Лео посмотрел на список: G-73, L-18, L-19… Он видел эти номера в списках распределения. Рядом с G-73 стояла пометка: «семейный пакет: пара + ребёнок». Это были люди, а не номера.
С тихим, почти неслышным щелчком его палец нажал не на «ПОДТВЕРДИТЬ ВСЕ», а вызвал ручное меню. Он начал отключать внешние датчики секторов G и L, один за другим, физически разрывая цифровые мосты с гибнущим миром. Система пищала предупреждениями: «НЕСАНКЦИОНИРОВАННОЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ. УГРОЗА ЦЕЛОСТНОСТИ КОНТУРА». Он игнорировал их, переводя криогенные контуры этих двух секторов на автономное питание от локальных геотермальных батарей, запечатывая их в отдельный, хрупкий пузырь, будто отгораживая клочок будущего от надвигающегося конца. На всё у него было меньше минуты.
Когда последний переключатель был переведён, на экране всплыло последнее сообщение: «ПРОТОКОЛ «КОВЧЕГ» АКТИВЕН. ВСЕ ШЛЮЗЫ ЗАГЕРМЕТИЗИРОВАНЫ. ОСТАВШЕЕСЯ ВРЕМЯ ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ WD-1: 00:10:00».
Он откинулся на спинку кресла, снял шлем. Воздух в крошечном посту был уже спёртым. Он смотрел на темный экран, за которым теперь спали тысячи, и прошептал в надвигающуюся тишину: «Не оставляйте меня здесь».
Война, та самая, большая, последняя, длилась тридцать восемь минут. Цивилизация, строившая пирамиды, писавшая симфонии, запускавшая детей на качелях, просуществовала тысячелетия. Их противостояние было кратким, глупым и окончательно неравным.
А потом наступила тишина.
Не та, что бывает в библиотеке или глубокой ночью, а тяжёлая, полная, звенящая тишина победителя, тишина выжженной земли, остывающего пепла и медленно распадающихся изотопов, тишина, в которой больше не осталось ни вопросов, ни ответов.
Именно в этой тишине, много лет спустя, Дин Рейнольдс должен был проснуться. Он не знал, что его будущее было куплено ценой последнего вздоха человека в сером скафандре, которого он никогда не видел и о котором так и не узнает, человека, чьи десять минут одиночества стали прологом к их общей, нескончаемой ночи. Не знал он и того, что последнее действие этого человека создало для него, его жены и дочери хрупкий, но отдельный островок времени в океане вечной гибели.
Глава 1 ПРОБУЖДЕНИЕ В САРКОФАГЕ
Сознание возвращалось к Дину не вспышкой, а медленной, тягучей волной, вынося его из бездонного колодца небытия, где не было ни времени, ни снов. Первое, что он почувствовал, – холод, не обжигающий мороз, а стерильный, пронизывающий холод хирургического металла, который просачивался сквозь тонкую ткань комбинезона и впивался в кожу. Он лежал на спине на жёстком ложе, и его тело, ещё не до конца принадлежащее ему, ощущалось как чужая, неподъёмная ноша.
Он заставил себя открыть глаза.
Над ним, в сантиметрах от лица, изгибался выпуклый купол из ударопрочного стекла, затянутый изнутри лёгкой дымкой инея, сквозь который струился призрачный, голубоватый свет, исходящий от встроенной в крышу панели. Мерцающие цифры и иероглифы жизненных показателей плясали в воздухе, отбрасывая синеватые блики на его бледные руки, лежащие вдоль тела на мягких фиксаторах. В центре светилось: «ДИН Р. КАПСУЛА: G-73. СТАТУС: АКТИВНА. ВЫХОД ИЗ АНАБИОЗА. ЦИКЛ 1». Давление, пульс, оксигенация – всё в идеальных, сонных пределах. Стандартный протокол выхода из анабиоза – знакомая, успокаивающая процедура.
Он медленно, с трудом повернул голову, чувствуя, как хрустят позвонки. Неподвижные… долгие сколько? Месяцы? Годы? Он ожидал увидеть белоснежный потолок, услышать щелчки сервоприводов и голос виртуального ассистента.
Вместо этого его взгляду открылась преисподняя.
Стекло капсулы было его окном в небытие. Там, где должны были быть стерильные стены с герметичными дверями, зияла чудовищная панорама тотального разрушения. Гигантское сводчатое перекрытие комплекса было разорвано, как бумажный купол, словно сквозь обнажённые раны свисали клочья арматуры, похожие на распущенные стальные нервы. Обломки бетонных плит, оплавленные конструкции и горы непонятного мусора образовывали фантасмагорический пейзаж, утопающий в толстом слое серой, удушающей пыли, которая лежала везде – присыпая обломки, вися в неподвижном воздухе, создавая ощущение, что весь мир заснул под этим саваном.
Над всем этим нависало небо, не знакомое голубое полотно или даже свинцовое от дождей, а нечто иное. Оно было цвета гниющей меди, ядовито-жёлтое по краям разломов и густо-багровое в центре, где сквозь разрывы в облаках пробивался тусклый, больной свет угасшего солнца. Ни птиц, ни шума ветра, ни признаков жизни – лишь гнетущая, абсолютная тишина, давящая на барабанные перепонки.
«ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ВНЕШНЯЯ СРЕДА НЕПРИГОДНА ДЛЯ ЖИЗНИ. НЕ ПОКИДАТЬ КАПСУЛУ» – мигала алая, резкая надпись прямо перед его глазами, затмевая собой стабильные зелёные показатели. Рядом мелким шрифтом бежали данные: «РАДИАЦИОННЫЙ ФОН: 1,847 мЗв/ч. ТОКСИЧНЫЕ АЭРОЗОЛИ: КРИТИЧЕСКО. ТЕМПЕРАТУРА: +64°C».
И тут пришла паника, которая ударила в солнечное сплетение, перехватывая дыхание, а затем разлилась по венам ледяным адреналином. Сердце, только что бившееся ровно и лениво, взорвалось бешеной дробью, забилось в горле и в висках. Каждая клетка его тела, каждое нервное окончание сжались в едином, животном порыве – БЕЖАТЬ! ВЫБРАТЬСЯ ОТСЮДА! Он судорожно рванулся, но мягкие фиксаторы на запястьях и лодыжках, предназначенные для предотвращения конвульсий при пробуждении, удержали его. Уставившись выпученными глазами на апокалипсис за стеклом, он издал хриплый, беззвучный стон – это был самый реалистичный кошмар в его жизни.
Он зажмурился, пытаясь отдышаться, вжавшись в ледяное ложе.
Он открыл их, ничего не изменилось: медное небо, руины, пыль, тишина.
И тогда, медленно, как поднимающаяся со дна пучины громоздкая субмарина, начало всплывать осознание – это не сон, а реальность, его реальность.
Обрывки памяти, острые и ранящие, как осколки, вонзались в мозг. Вечерние новости, где дикторы с каменными лицами говорили о «временной эскалации», спутниковые снимки ракетных шахт, затем – первые вспышки на горизонте, зарево, в котором тонули города, паника, безумный рывок сквозь запруженные улицы к сияющему логотипу «Проект Ковчег». Бункер, похожий на гигантский собор, заполненный такими же обезумевшими людьми.