Ашимов И.А. – Трансплантация тела: Кто я, когда разум просыпается в чужой плоти? (страница 5)

Он победно посмотрел на притихшего молодого коллегу:

— Ответь мне тогда, логик ты наш, Тилек: кто же из них двоих на самом деле умер, а кто остался жив? И самое главное — под каким именем и юридическим статусом нам теперь следует регистрировать этого уникального пациента в официальных медицинских документах и отчетах клиники? Как «неизвестного №1» или всё-таки как «неизвестного №2»? Ведь от этого решения зависит всё!

В кабинете мгновенно воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Вопрос Наим Сафаровича, словно острый скальпель, вскрыл глубочайшую юридическую и этическую проблему, к которой никто из них не был готов.

Тилек откровенно растерялся. Он сидел, опустив глаза, и лихорадочно пытался выстроить в голове хоть сколько-нибудь логичный и аргументированный ответ, но мысли путались, а привычные медицинские догмы рушились одна за другой перед лицом этой невероятной метафизической реальности.

Видя замешательство молодого хирурга, Наим Сафарович слегка улыбнулся и, решив окончательно запутать ассистента, подбросил ему новую пищу для размышлений, переведя спор в сугубо правовое русло:

— Ну хорошо, давай попробуем зайти с другой, чисто юридической стороны, раз медицинская логика пасует. Представь себе на минуту такую вполне жизненную ситуацию: этот наш прооперированный пациент в реанимации благополучно приходит в себя, его сознание полностью восстанавливается, и он уверенно заявляет нам: «Я — Иванов!».

Хирург сделал выразительную паузу:

— Но при этом мы-то с вами прекрасно знаем и видим, что его физическое тело, его паспортные антропометрические данные, отпечатки пальцев, группа крови и, наконец, лицо — принадлежат совершенно другому человеку, скажем, Петрову! И как нам прикажете прикасаться к этой юридической головоломке? Чьи права признавать? Кто перед нами с точки зрения закона — Иванов, запертый в теле Петрова, или Петров, мыслящий мозгом Иванова?

Наим Сафарович перевел дух и продолжал развивать свою мысль, распаляясь всё сильнее:

— Дальше — больше! А теперь представь, Тилек, какой грандиозный, невиданный скандал разразится, когда у дверей нашей клиники внезапно появятся законные родственники обоих этих парней? Родные покойного Петрова, чей мозг мы пересадили, придут в реанимацию, посмотрят на кровать и в ужасе закричат: «Позвольте, но ведь это же не наш сын! Наш был худощавым, с татуировками, а это — совершенно чужой нам атлет!».

— В то же время, — Наим Сафарович сокрушенно покачал головой, — родственники Иванова, чье тело уцелело, подойдут к постели, увидят родные черты лица, знакомые руки, обрадуются и захотят забрать его домой. Но когда этот человек заговорит с ними, окажется, что он не помнит ни их имен, ни общего прошлого, зато в деталях помнит чужую жизнь, чужую мать и требует называть его чужим именем! Вы только вдумайтесь, в какую страшную, извращенную психологическую и этическую ловушку мы добровольно загнали и себя, и эти несчастные семьи!

Каракулов, который до этого момента сидел абсолютно неподвижно в своем углу, закрыв глаза и словно безучастно дремля под монотонный гул голосов коллег, при этих словах медленно поднял голову. В его усталом, глубоком взгляде проскользнула мрачная решимость.

— Наим, перестань попусту сотрясать воздух и пугать молодежь, — негромко, но властно произнес профессор, и спорящие тут же притихли, обратившись к шефу. — Все твои витиеватые юридические дилеммы и страшные сценарии с родственниками, признаться честно, не стоят сейчас и выеденного яйца.

Кубат Бакирович тяжело вздохнул, и в его голосе зазвучали жесткие, реалистичные нотки умудренного опытом ученого:

— Всё, о чем ты здесь так страстно распинаешься, приобретет хоть какой-то реальный смысл и практическое значение лишь в одном-единственном случае: если этот наш уникальный пациент не просто выживет, а сможет полностью прийти в ясное сознание. А вот в этом-то как раз, признаться откровенно, у меня пока нет абсолютно никакой уверенности. Мы сделали чудо, но приживется ли это чудо — огромный вопрос.

Профессор горько ухмыльнулся под усами:

— Так что, дорогой мой Наим, твои бурные дебаты о правах Иванова и Петрова — это пока не более чем преждевременная дележка шкуры еще не убитого медведя. Сейчас наша главная, первоочередная и единственная задача — сделать всё возможное и невозможное, чтобы удержать эту хрупкую жизнь в реанимации. А со всеми юридическими казусами, антропометрическими нестыковками и претензиями родственников мы будем разбираться потом. По мере их поступления. Если, конечно, нам вообще представится такой счастливый случай.

Каракулов поднялся со своего места, давая понять, что затянувшийся ночной консилиум окончен. Его уставшая, но по-прежнему прямая фигура излучала непреклонную волю человека, который осознанно перешагнул Рубикон и готов нести свой крест до самого конца, какие бы штормы ни бушевали за стенами его операционной.

Поиск разгадки – кто где?

В глубине души Каракулов испытывал тихое, сдержанное торжество. Он отчетливо предвидел то безупречное, триумфальное завершение логической цепи умозаключений, которую он так искусно выстраивал перед своими коллегами.

С легким оттенком торжественного пафоса профессор произнес:

— Уважаемый Наим Сафарович! Позвольте от всего сердца поздравить вас и ваших ассистентов с тем, что ваш пациент в итоге остался жив!

Затем он перевел взгляд на Тилека. Молодой человек, совершенно не улавливая, к какому парадоксальному выводу клонят старшие коллеги, сидел с глубоко растерянным видом, переводя вопрошающий взгляд с Наима Сафаровича на своего шефа. Видя эту искреннюю растерянность, Каракулов добродушно рассмеялся.

— Вот в этом-то и кроется наш главный метафизический ребус, — пояснил профессор. — Тилек, я всё же очень надеюсь, что ты наконец осознал, какой именно из двух безымянных пострадавших на самом деле уцелел в этой ночной схватке со смертью.

На это Тилек, ни секунды не колеблясь и с полной юношеской уверенностью, ответил:

— Разумеется, Наим Сафарович оперировал «неизвестного №2», и этот несчастный погиб. А вот тот пациент, над которым колдовала наша бригада, то есть «неизвестный №1», как мы сами видим, благополучно снят со стола и остался жив.

В кабинете снова раздался дружный смех старших коллег. Тилек густо покраснел и окончательно сконфузился. В его строго структурированном медицинском разуме решительно не укладывалось, почему все присутствующие, словно сговорившись, упрямо утверждают, будто живым остался именно второй пострадавший. Логика молодого хирурга протестовала: если второй больной скончался прямо во время операции на соседнем столе, а первый, чье тело они оперировали, дышит и переведен в реанимацию, то почему почтенные профессора переворачивают факты с ног на голову? Он искренне, до глубины души не понимал этой загадки.

В этот момент в дверях кабинета появилась дежурная медсестра.

— Кубат Бакирович, Бакыт Капаровна, — негромко произнесла она. — Вас срочно вызывают в реанимационное отделение. Там… кажется, наш больной начинает приходить в себя.

Эта весть подействовала на присутствующих как электрический разряд. Каракулов и Бакыт Капаровна мгновенно поднялись со своих мест и стремительно, почти бегом, направились по длинным, гулким больничным коридорам в сторону реанимационного блока.

Когда они вошли в палату, перед ними предстала удивительная картина. Пациент, по-прежнему запертый в своей футуристической барокамере, медленно открывал глаза. Сквозь прозрачный купол герметичной капсулы ученые с замиранием сердца наблюдали за пробуждением этой новой, едва зародившейся жизни.

Взгляд проснувшегося человека пока еще был туманным, расфокусированным и блуждающим, словно он пытался пробиться сквозь плотную завесу тяжелого, многолетнего сна. Постепенно его глаза обрели способность концентрироваться на окружающих предметах. Он долго и недоуменно разглядывал датчики на своей груди, тянущиеся к нему разноцветные провода, мерцающие экраны мониторов и, наконец, остановил свой взор на застывших у барокамеры фигурах врачей в белых халатах и масках.

В этом робком, ускользающем взгляде Каракулов тщетно пытался прочесть ответ на мучивший его вопрос. Профессор напряженно всматривался в зрачки больного, стремясь разгадать великую тайну: чья именно душа сейчас смотрит на него изголодавшимся по жизни взором? Кто скрывается за этой телесной оболочкой? В сознании доктора вихрем проносились воспоминания о недавнем жарком споре в кабинете, и он мысленно возвращался к тем глубинным, фундаментальным вопросам, которые они так бурно обсуждали.

Каракулову невольно вспомнился один примечательный международный симпозиум — междисциплинарный круглый стол, проходивший около двух лет назад и посвященный острейшим биоэтическим проблемам современной трансплантологии. На том высоком научном собрании присутствовали не только видные ученые, академики и юристы, но и авторитетные духовные лидеры, представлявшие самые разные мировые конфессии.

Основной лейтмотив тех дискуссий, который Каракулов отчетливо помнил и по сей день, сводился к следующему: несмотря на то, что практически все ведущие религии мира сделали колоссальный, позитивный шаг навстречу нуждам современной медицины и признали трансплантацию органов актом милосердия, они так и не сумели прийти к единому, окончательному консенсусу относительно концепции «целостности человеческого тела» в момент его погребения.