Ашимов И.А. – Трансплантация тела: Кто я, когда разум просыпается в чужой плоти? (страница 6)

Тогда, два года назад, Каракулова до глубины души поразила и увлекла подобная постановка вопроса. Его, как практикующего трансплантолога, всегда искренне удручало и ранило это явное внутреннее противоречие: официальная религия на словах одобряет и благословляет спасение человеческих жизней с помощью пересадки органов, но на деле выстраивает жесткие, порой непреодолимые догматические барьеры на пути развития системы посмертного донорства. Получался классический двойной стандарт — провозглашать одно, а на практике способствовать совершенно другому.

Примеров тому в теологических трактатах и проповедях можно было найти великое множество. Один из самых ярких постулатов гласил: человек является священным «даром Божьим», абсолютно уникальным существом, не имеющим аналогов в земной природе. Религия традиционно наделяет его надприродными, мистическими свойствами и утверждает, что в силу этой своей сакральной природы человек принципиально недоступен для полноценного изучения, а уж тем более для искусственного воспроизводства или изменения в строгих рамках академической науки и высоких технологий.

Именно на том памятном круглом столе судьба свела Каракулова с удивительным человеком — Абдилатипом-ажы. Этот мудрый духовный наставник с первых же минут своего выступления буквально приковал к себе всё внимание искушенной аудитории. Его слова, сказанные негромко, но с глубокой внутренней силой, врезались профессору в память:

«Вот представьте: человек покинул этот мир, его бессмертная душа отлетела в вечность, но головной мозг физически еще остается внутри остывающего тела. Разве этот мозг, оставшись без своей духовной искры, без души, не является в ту же секунду мертвым? И разве имеем мы право пересаживать его другому существу? Никогда не следует опрометчиво отождествлять материальный мозг с нематериальной душой. Да, в земной жизни мозг связан с ней таинственным, непостижимым образом, но по своей сути он — не более чем физическое орудие, биологический инструмент нашей высшей нервной деятельности. А вот то, как именно божественная душа проявляет себя через этот инструмент высшей нервной деятельности, скрыто от нас плотной завесой. Это великая и неприкосновенная тайна Творца. Однако душа совершенно четко и осязаемо заявляет о себе в нашем мире, а человеческий разум — это лишь скромный помощник, который помогает нам облекать в земные слова то, что посылает нам душа. Разве я не прав, почтенные коллеги?» — с легкой, мудрой улыбкой обратился тогда Абдилатип-ажы к притихшему залу.

Размышления о пересадке головного мозга

Каракулов мысленно отметил безупречную, глубокую логику Абдилатип-ажы. Оспорить или опровергнуть его суждения было решительно невозможно.

«Никому из смертных не дано доподлинно знать, в каких именно потаенных тайниках и глубинах нашего существа хранится память о пережитых событиях. Это великая загадка, область, абсолютно недоступная для нашего ограниченного понимания, и здесь мы обязаны благоговейно остановиться», — уверенно, четко и веско произнес тогда Абдилатип-ажы.

И ведь неслучайно в народе говорят, что человеческая память по природе своей милосердна. Она обладает удивительным свойством стирать, предавать забвению тяжелые, мрачные воспоминания, бережно сохраняя лишь светлые, радостные и чистые мгновения прошлого. И всё это — не что иное, как осязаемые проявления нашей бессмертной души, которая по самой своей сути несет в себе божественное начало. «Разве я в чем-то не прав, уважаемые коллеги?» — звучал в ушах профессора его голос.

В тот момент Каракулов поймал себя на очень важной мысли: «Вот-вот, именно так. Именно поэтому пора наконец признать чистой иллюзией расхожее убеждение, будто в вопросах истинного гуманизма и человечности религиозные догмы обладают неким исключительным правом на абсолютную истину». Внимательно слушая выступления остальных участников того памятного междисциплинарного круглого стола, доктор пришел к однозначному выводу: в целом консолидированная позиция ведущих религиозных конфессий сводится к тому, что для человеческого существа трансплантация донорского головного мозга является шагом абсолютно неприемлемым и противоестественным.

Ведь чужой мозг неизбежно принесет с собой чужие знания, чужие паттерны восприятия, иные чувственные ощущения и, главное, чужую память. А память, как ни крути, неразрывно вплетена в структуру души. Конечно, с чисто анатомической точки зрения мозг состоит из колоссального множества миллионов тончайших микропроводников и нейронных сетей, которые своей организацией отдаленно напоминают сверхсложную, футуристическую компьютерную систему. Разумеется, в этой системе предусмотрены свои биологические накопители и материальные носители информации. Однако сама область памяти и сознания намертво, невидимыми узами связана с нашей духовной составляющей, которая лишь проявляет и материализует себя в земном мире через призму высшей нервной деятельности.

— Да-а… Пересадка головного мозга — это действительно бездонный, пугающий океан философии, — негромко произнес профессор вслух, прерывая собственные мысли.

По авторитетному мнению многих современных теоретиков и футурологов, пересаживая голову (или, точнее, изолированный мозг) одного индивида к физическому телу другого, ученые на выходе получают принципиально новую, глубоко специфическую квазиличность. Но задумывался ли кто-нибудь всерьез, каковы будут неизбежные социальные, этические и правовые последствия подобного шага? Последствия… Последствия… Эхо этого эксперимента может оказаться поистине разрушительным для привычных устоев цивилизации.

Каракулов глубоко вздохнул, утомленно потер виски и не спеша прошел к своему рабочему столу. Опустившись в глубокое кожаное кресло, он задумчиво уставился в темное окно, за которым раскинулся ночной город.

«И всё же, если попробовать взглянуть на эту острейшую проблему сквозь призму классического философского осмысления, — продолжал он свои рассуждения, — если попытаться детально проанализировать и научно обосновать насущные запросы современной трансплантологической практики, то для нас будет чрезвычайно полезно и поучительно углубиться в саму историю зарождения трансплантологии, изучить её исходные, потаенные мотивы».

Как истинный ученый, Каракулов прекрасно понимал: любые доводы, выдвигаемые обывательским обществом, социологами, юристами и публицистами, академический философ обязан рассматривать лишь как приблизительные, гипотетические и сугубо относительные вердикты. Ведь для подлинного мыслителя наивысшую ценность представляют чистые научные знания и фундаментальные законы бытия. Его интересуют не мелкие прикладные подробности конкретной науки, а её базисные, принципиальные результаты, исторический путь и, в особенности, сам методологический аппарат научного поиска.

Но здесь неизбежно возникало одно грандиозное, роковое «но»… Свободен ли сам философ или ученый от тех жестких, непреодолимых ограничений и субъективных рамок, которые накладывает на него его собственная биологическая человеческая природа? В какой вообще мере нам дано преодолеть эту пресловутую человеческую субъективность и предвзятость? Способны ли мы в принципе узнать хоть что-то достоверное о том, чем является этот Мир на самом деле, в противовес тому, каким он ежеминутно представляется нашему несовершенному восприятию?

«Пожалуй, Виктора Франкенштейна и его многочисленных идейных последователей нам придется безоговорочно признать выдающимися, пассионарными личностями, подлинными основателями, первопроходцами и главной движущей силой всей современной трансплантационной хирургии — разве этот факт не очевиден и не бесспорен?» — отрешенно размышлял профессор.

Он отдавал себе отчет в том, что обязан мыслить исключительно категориями общих понятий, оперировать абстрактными величинами и оставаться предельно беспристрастным судьей. Однако парадокс и ирония ситуации заключались в том, что чрезмерная общность и холодная беспристрастность в мышлении зачастую служат совершенно противоположным, взаимоисключающим целям.

Каракулов мысленно задал себе вопрос: «Стоит ли мне сейчас избрать для себя осознанную стратегию тотального сомнения?» Но тут же сам себе и ответил: сомневаться всегда, непрерывно и абсолютно во всем — значит полностью лишить собственный разум возможности двигаться вперед, заблокировать любое развитие и обречь себя на ментальный паралич. Тогда как же поступить? Какой путь выбрать?

«Или же будет правильнее принять так называемую стратегию инерционного, эволюционного развития? — думал он. — Исходить из постулата, что свою мировоззренческую позицию имеет смысл менять лишь тогда, когда перед тобой открывается более глубокая, емкая и научно обоснованная альтернатива».

Для практикующего врача это, безусловно, был бы самый разумный, взвешенный и безопасный выход из затянувшегося экзистенциального тупика. И Кубат Бакирович с грустной усмешкой отметил про себя, что именно эту удобную, прагматичную и смелую позицию сегодня активно защищают и продвигают сторонники радикального трансгуманизма.

Семинар по трансплантологии

Проведение семинара, целиком посвященного феномену Франкенштейна, намеренно запланировали на субботу. Этот день традиционно считался в коллективе относительно спокойным, располагающим к неторопливым дискуссиям и свободному, неформальному обмену мнениями. Именно по этой причине заседания Ученого совета клиники тоже всегда переносили на субботнее утро.